ЧАСТЬ 4

…А Виктория впервые улыбнулась, потому что до последней минуты верила: если человеку достаточно долго внушать, что он беспомощен, он сам начнёт просить разрешения на собственную жизнь.

— Вот видите, — сказала она. — Она сама пыталась продать квартиру. Теперь всё ясно.

Адвокат поднял ладонь.

— Не торопитесь. Заявление подано сегодня в три часа сорок семь минут.

— И что?

— В это время Инна находилась у нотариуса. Это подтверждается видеозаписью и журналом посещений.

Он показал экран телефона. На записи я входила в кабинет, держала в руках папку и разговаривала с Лидией Сергеевной.

Кирилл вскочил.

— Значит, кто-то использовал её электронную подпись.

— Или получил доступ к её телефону, — ответил адвокат.

В квартире стало тихо.

Я посмотрела на Кирилла.

— Где мой телефон был утром?

Он отвёл глаза.

— На тумбочке.

— А потом?

— Я не помню.

Виктория начала быстро собирать бумаги.

— Я не обязана здесь оставаться и выслушивать обвинения.

— Обязаны, — сказал участковый. — До выяснения обстоятельств никто не покидает помещение с документами.

Она замерла.

Через двадцать минут выяснилось, что заявление отправили с ноутбука Кирилла. История входа сохранилась. Пароль он знал, потому что сам когда-то помогал мне настраивать электронную подпись.

— Я просто хотел защитить маму, — повторял он.

— От кого? — спросила я. — От меня?

Он не ответил.

Вечером мы поехали в отделение. Виктория сидела на жёстком стуле, сцепив пальцы на коленях. На большом пальце у неё был след от чернил, который никак не смывался.

Кирилл пытался дозвониться адвокату, но тот отказался представлять его.

— Я не буду защищать человека, который скрыл от меня подделку подписи, — сказал адвокат. — Вы сами признались в разговоре, запись которого уже передана следователю.

— Я был не в себе.

— Вы были вполне в себе. Вы несколько раз вводили пароль.

Кирилл закрыл лицо руками.

Потом следователь включил запись разговора на кухне.

Из динамика раздался голос Кирилла:

— Она может обратиться к юристу.

Он вздрогнул.

— Вы слышите? — спросил следователь.

Кирилл смотрел на стол.

— Да.

— Это ваш голос?

— Да.

— Вы произносили эти слова?

Он долго молчал.

— Да.

Я сидела напротив и слушала, как мой муж впервые слышит себя со стороны. Он всегда говорил, что не хотел ничего плохого. Что просто пытался сохранить семью. Что мать его не поняла.

Но на записи не было человека, который спасает семью.

Там был мужчина, решивший, что удобнее всего спасти себя за счёт жены.

Следствие установило, что Виктория подделала мою подпись на договоре, а Кирилл использовал доступ к моему телефону для подачи заявления о продаже квартиры. Деньги, полученные от продажи моего наследственного жилья, суд признал моими личными средствами. Квартиру вернули мне после оспаривания сделки, а незаконные требования Виктории отменили.

Кирилл пытался говорить, что не понимал последствий.

Но последствия не обязаны быть понятными, чтобы наступить.

Первые дни после этого были странными.

Я вошла в квартиру одна, поздним вечером. В кухне всё осталось на своих местах: клеёнка с подсолнухами, калькулятор, тетрадь в девяносто шесть листов. Только хозяйки не было.

В комнате Кирилла стоял пустой шкаф. Он забрал одежду и оставил на полке нашу свадебную фотографию. На снимке мы улыбались так уверенно, будто знали о будущем больше, чем оно собиралось нам рассказать.

Я не выбросила фотографию.

Просто убрала её в ящик.

На третий день Кирилл позвонил сорок два раза. Я не отвечала.

На четвёртый пришло сообщение: «Инна, я всё исправлю. Мама виновата, но я тоже пострадал».

Я перечитала его трижды.

Потом написала: «Ты не пострадал случайно. Ты выбирал это каждый день».

И заблокировала номер.

Через две недели я сменила замки и перевезла вещи из маленькой съёмной комнаты обратно в свою квартиру. В коридоре пахло краской и древесной пылью. Я поставила на подоконник чашку с трещиной, которую когда-то хотела выбросить, но почему-то оставила.

По утрам я снова стала ходить пешком до работы. Это занимало двадцать минут. Раньше Кирилл смеялся, что я трачу время на ерунду. Теперь я слушала шаги, замечала витрины и впервые за долгое время никуда не торопилась.

Лидия Сергеевна иногда звонила узнать, как я себя чувствую.

— Неужели вам не страшно жить одной? — спросила она однажды.

Я посмотрела на чистую кухню, где больше никто не считал мои походы в туалет.

— Страшно было жить не одной, — ответила я.

Прошло три месяца.

В январе выпал первый снег. Он лёг на перила ровным белым слоем, и двор вдруг стал тише. Я купила новую тетрадь для рабочих записей. На первой странице написала планы на год: закончить ремонт, съездить к морю, больше не объяснять очевидное тем, кто выгодно его не понимает.

Однажды вечером мне позвонила незнакомая женщина.

— Я подруга Кирилла, — представилась она. — Он просил сказать, что раскаялся.

Я стояла у окна и держала в руках ту самую жестяную коробку с мандаринами. Крышка всё ещё открывалась сухим щелчком.

— Он хочет поговорить, — продолжила женщина.

— О чём?

— Говорит, что понял, кого потерял.

Я посмотрела на коробку. Внутри лежали письма бабушки, документы и старый снимок, где я ещё была ребёнком и держала её за руку.

— Передайте ему, что я тоже поняла, — сказала я.

— Что именно?

— Что мне больше не нужно быть потерянной, чтобы он наконец меня заметил.

После этого звонка я выключила звук на телефоне и пошла на кухню готовить ужин.

Впервые за много лет я готовила только потому, что хотела есть.