ЧАСТЬ 4

Я позвонила снова сразу же.

Гудки шли один за другим, но Анна Петровна не отвечала.

— Мам, что будем делать? — Машка стояла посреди кухни, прижав к груди свитер Лизы.

— Едем.

— В деревню?

— Да.

Паша поднялся.

— Я поеду с вами.

Я посмотрела на него.

— Зачем?

— Потому что это я начал.

— Нет. Начал не ты один.

Он побледнел, но не стал спорить.

Через сорок минут мы уже ехали по ночному Петербургу. Машка сидела рядом со мной, Паша — за рулём. Дети остались у соседки, которой мы заплатили за ночь. В салоне пахло аптечными каплями и мокрой шерстью. На коленях у меня лежала жестяная коробка.

— Что ещё там? — спросила Машка.

— Анна Петровна сказала, что есть вторая бумага.

— Папа знал о первой?

— Знал. Его подпись стоит внизу.

Машка уткнулась лбом в стекло.

— Я не знала, что он так боится.

— Чего?

— Остаться никем.

Паша крепче сжал руль.

— Он обещал, что продаст дом и закроет наши долги. Сказал, что мать всё равно не сможет там жить одна.

— А ты поверила?

— Я хотела поверить.

До деревни добрались к двум часам ночи. В окнах дома горел свет. Дверь была распахнута, а на снегу валялась деревянная ножка от стула.

Я бросилась внутрь.

Анна Петровна сидела у печи. На виске у неё темнела ссадина. Виктор стоял у стола, держа в руке пачку бумаг.

— Что случилось? — крикнула я.

— Ничего, — сказал он.

— У неё кровь.

— Она сама упала.

— Витя, — тихо произнесла Анна Петровна, — не лги хотя бы сейчас.

Я подошла к ней и опустилась на корточки.

— Вы можете говорить?

— Могу. Только уже не хочу беречь его от самого себя.

Виктор поднял бумаги.

— Ты не понимаешь, Нина. Этот дом — единственное, что у нас осталось.

— У нас осталось жильё, машина и пенсия.

— Нет. У меня осталось место, где я ещё хозяин.

Он сказал это почти беззвучно, и я поняла, чего на самом деле стоили его разговоры о чистом воздухе и семейном долге. Он не спасал дом. Он спасал своё чувство значимости.

— Ты позвонил Машке и велел привезти меня ради подписи.

— Я хотел поговорить.

— Ты сказал ей, что я подпишу, куда мне деваться.

— Я был в отчаянии.

— Ты подделал мою подпись?

Паша шагнул вперёд.

— Виктор Андреевич, хватит.

— Не вмешивайся!

— Это вы сказали мне найти образец её подписи.

Машка закрыла лицо руками.

— Паша…

— Я нашёл старую квитанцию. Но не стал подделывать. А отец Нины сам поставил её имя на черновике.

Виктор резко обернулся.

— Ты обещал молчать.

Именно эта фраза разрушила всё. Не бумаги. Не крики. Его собственные слова, сказанные в ярости.

Я почувствовала, как внутри меня что-то оборвалось.

— Значит, это правда.

Виктор опустил взгляд на лист.

— Я собирался вернуть всё.

— Когда?

— После продажи.

— Ты собирался вернуть мне мой дом после того, как продашь его без моего согласия?

Он сжал кулаки.

— Я хотел закрыть долги Машки. Я хотел, чтобы она не потеряла квартиру.

— А меня ты собирался оставить без дома?

Он не ответил.

Анна Петровна медленно поднялась из кресла.

— Вот вторая бумага, о которой я говорила.

Она достала из-под матраса плотный лист, сложенный в прозрачную папку.

— Я не только передала Нине долю, — сказала она. — Я завещала ей дом полностью.

Машка резко вдохнула.

— Бабушка, зачем?

— Потому что Нина ухаживала за мной, даже когда ненавидела эту деревню. А ты приезжала только за деньгами.

— Я не знала, что это так выглядит.

— Теперь знаешь.

Виктор схватился за край стола.

— Мать, ты не можешь так со мной.

— Могу. И ещё кое-что.

Она посмотрела на меня.

— Документы уже у нотариуса. Завтра я отменяю доверенность, которую Витя выпросил у меня осенью, будто для оплаты лекарств.

Я повернулась к мужу.

— У тебя была доверенность?

— Только для банка.

— Не лги, — сказала Анна Петровна. — Он принёс её покупателю.

Паша сел на табурет.

— Покупатель уже перевёл задаток, — прошептал он.

— Кому? — спросила я.

— Виктору Андреевичу.

Виктор закрыл глаза.

— Я верну.

— Чем? — спросила Машка. — У тебя пенсия уходит на кредит. Машина в залоге. Задаток уже потрачен.

Он посмотрел на дочь так, будто ждал от неё спасения. Но Машка отступила.

— Папа, ты должен был сказать правду.

— Я хотел, чтобы ты осталась в своей квартире.

— А мама?

Он перевёл взгляд на меня.

— Я думал, она всё равно уедет обратно в Питер.

Эта фраза оказалась страшнее всего остального. Он не просто использовал мою подпись. Он давно вычеркнул меня из будущего, которое строил для себя.

Утром мы поехали к нотариусу в районный центр. Я взяла с собой бордовый шарф. Неровная петля цеплялась за молнию пальто, и я никак не могла её освободить.

В кабинете нотариус разложил документы.

— Продажа невозможна, — сказал он. — Доля Нины Викторовны защищена. Завещание действительно. Доверенность отозвана.

Покупатель дома, пожилой мужчина в коричневом пальто, сидел напротив Виктора.

— Я хочу вернуть задаток, — сказал он.

— Верну, — ответил Виктор.

— Из чего?

Виктор молчал.

Я достала из сумки конверт с деньгами, которые оставались после ремонта. Их было немного, но хватало на возврат части задатка.

— Я отдам ему всё, что есть у меня сейчас, — сказала я.

Виктор резко поднял голову.

— Нина, не надо.

— Надо. Не ради тебя. Ради того, чтобы чужой человек не расплачивался за наши семейные ошибки.

Нотариус посмотрел на меня поверх очков.

— А остальное?

— Остальное Виктор вернёт сам. Продаст машину, найдёт работу, договорится с банком. Но дом не тронет.

Виктор сжал губы.

— Ты хочешь оставить меня?

Я посмотрела на его руки. На пальцах остались тёмные следы от дров, под ногтями — земля. Когда-то эти руки держали мою ладонь в роддоме, когда родилась Машка. Но одна память не отменяет другой.

— Я не знаю, хочу ли жить с человеком, который решил, что моя жизнь — запасной кошелёк.

Он опустился на стул.

— Я боялся, что ты уедешь.

— Поэтому сам вытолкнул меня.

Анна Петровна сидела рядом, выпрямив спину.

— Витя, если хочешь остаться в доме, останься человеком. Не хозяином.

Он долго смотрел на мать, потом достал из кармана телефон и позвонил покупателю.

— Я продам машину сегодня, — сказал он. — Остаток верну до конца недели.

— А кредит? — спросила я.

— Возьму дополнительные часы в школе. Директор говорил, что нужны занятия для выпускников.

Я не знала, выполнит ли он обещание. Но впервые за долгое время решение исходило не из его гордости, а из последствий.

Машка тоже сделала свой выбор. Она вернулась в Петербург, рассказала мужу правду и отказалась от его нового займа.

Паша уехал к брату в другой город, чтобы работать на стройке и закрывать свои долги. Они не развелись сразу, но и притворяться счастливой семьёй больше не смогли.

Перед отъездом Машка стояла у крыльца, держа Лизу за руку.

— Мам, ты вернёшься?

— Не знаю.

— А если я приеду не за деньгами?

— Тогда я открою тебе калитку.

Она заплакала.

Я обняла её, но не сказала, что всё прощаю. Прощение не должно быть дешёвой подписью под чужим удобством.

Вечером Анна Петровна позвала меня в сарай. Там стояла старая школьная доска, покрытая пылью.

— Витя хотел её выбросить, — сказала она. — А ты не говорила, что преподавала детям?

— Я не преподавала. Просто помогала в библиотеке.

— Поможешь здесь? Деревенские дети после школы болтаются без дела. Нужен человек, который умеет слушать.

Я провела пальцем по доске. Под пылью обнаружилась надпись, оставленная кем-то много лет назад: «Книга начинается с первой страницы».

— Попробую, — сказала я.

Через неделю я повесила расписание занятий на воротах. Первой пришла соседская девочка с тетрадью, второй — мальчик, который боялся читать вслух. Потом привели Сашку и Лизу.

Виктор в это время стоял у гаража и разбирал двигатель проданной «Нивы». Он не просил меня вернуться к прежней жизни. Только однажды принёс в класс новую коробку мелков.

— Я купил не те, — сказал он. — Тут половина без цвета.

— Значит, придётся объяснить детям, что не всякая коробка оправдывает обещания.

Он криво улыбнулся.

— Ты всё ещё злишься?

— Да.

— И всё равно будешь проводить занятия?

— Это уже моё дело.

Он кивнул и ушёл чинить столы.

А я написала на доске имя первого ученика — Сашка — и рядом вывела крупными буквами: «Начать можно с любого места».

Из коридора донёсся голос Анны Петровны:

— Нинка, а бордовый шарф сними, дети за него цепляются!

Я посмотрела на неровную петлю, зацепившуюся за ручку шкафа, и рассмеялась.