ЧАСТЬ 4

— И в заявлении указано имя вашего сына, — повторила Ирина Павловна.

В доме стало так тихо, что я услышала, как дождь стучит по жестяной водосточной трубе.

Микита медленно повернулся к Алисе.

— Какой ещё кредит?

— Не смотри на меня, — сказала она.

— Я спрашиваю: какой кредит?

— Мы хотели сделать ремонт.

— На чьё имя?

Она молчала.

Ирина Павловна забрала у Микиты папку.

— Заявление подано через электронную систему вчера вечером. Для этого использовали копию паспорта и предварительный договор пользования.

— Я ничего не подписывал, — сказал Микита.

— Но отправили заявление с вашего телефона, — ответила нотариус.

Я посмотрела на сына. Он стоял у окна, сжимая мокрые от дождя пальцы. На его рукаве расплывалось тёмное пятно от воды.

— Микита, ты отдавал Алисе доступ к телефону?

Он закрыл глаза.

— Она знала пароль.

Алиса шагнула к нему.

— Потому что ты сам просил меня заниматься документами!

— Я просил найти мастеров.

— А что, по-твоему, мастера работают бесплатно?

— Ты сказала, что всё будет оформлено на маму, а потом мы просто будем пользоваться домом.

— Ты сам сказал, что мать ничего не понимает в бумагах!

Эти слова повисли между ними.

Я не почувствовала торжества. Только усталость. Будто долгие годы несла на руках тяжёлый ящик и наконец поставила его на землю.

Сергей Петрович вызвал участкового. Через сорок минут в дом вошёл капитан Орлов, стряхивая воду с плаща. Он выложил на стол заявление, копию договора и распечатку с камеры.

— Наталья Михайловна, вы подтверждаете, что разрешения на оформление кредита не давали?

— Подтверждаю.

— А вы, гражданка Белова?

Алиса побледнела.

— Я хотела только оформить ремонт.

— Ремонт за счёт кредита, обеспеченного чужой землёй?

Она открыла рот, но ответа не нашла.

Микита сел на табурет. Тот жалобно скрипнул под ним.

— Мам, я не знал, что она подала заявление.

— Но ты знал, что хочешь получить дачу бесплатно.

Он опустил голову.

— Я думал, ты всё равно отдашь её мне.

— Почему?

— Потому что ты всегда отдавала.

Впервые он сказал правду без оправдания. И от этого она оказалась больнее всех его прежних слов.

Через два дня Микита и Алиса пришли к юристу. Он попытался взять дело, но, просмотрев запись и документы, отказался.

— Я не буду защищать оформление кредита с использованием чужих данных, — сказал он. — Вам нужно самостоятельно объяснять следователю, кто и зачем это сделал.

— Но мы семья, — прошептал Микита.

Юрист снял очки.

— Семья не заменяет закон.

Главным доказательством стала не только видеозапись. Телефон Алисы сохранил голосовое сообщение, отправленное подруге ночью. Я услышала его в кабинете следователя.

— Мать подпишет, куда денется? — говорила Алиса. — У неё кроме нас никого нет. А если начнёт упрямиться, сын сам её уговорит.

Я слушала собственный унизительный образ в её голосе и понимала: она не считала меня человеком, способным сказать «нет».

Микита сидел рядом. Когда запись закончилась, он прошептал:

— Я не думал, что она так говорит о тебе.

— Ты не думал обо мне вообще, — ответила я.

Расследование длилось несколько месяцев. Кредит не выдали, договор пользования признали недействительным, а попытку регистрации передали в суд. Алиса получила наказание за использование чужих документов и выплату ущерба за повреждённый замок. Микита признался, что передавал ей свои данные и подписал предварительные бумаги, хотя сначала уверял, будто ничего не знает.

Он не попал в тюрьму. Но потерял работу, потому что скрыл от работодателя просроченные долги и пытался взять новый кредит. Алиса уехала к сестре в другой город. Они развелись тихо, без громких сцен.

Я не радовалась этому.

Мне просто больше не приходилось спасать их от последствий.

Через три недели после первого заседания Марк Власов приехал на дачу. У него были деревянные ящики с саженцами и карта участка, испещрённая карандашными линиями.

— Здесь можно восстановить яблоневый сад, — сказал он. — А в дальнем углу поставить четыре маленьких домика. Без шума, без пьянок. Для людей, которым нужен воздух и тишина.

— Я хочу оставить один домик себе, — ответила я.

— Конечно.

Я впервые за много лет проснулась в субботу не от телефонного звонка и не от тревоги.

Мы начали с дорожки. Потом вычистили колодец, заменили доски на крыльце и покрасили ставни в тёплый зелёный цвет. Я научилась пользоваться газонокосилкой и больше не боялась испачкать руки.

По вечерам я сидела на ступеньках с ромашковым термосом. Он всё ещё плохо закрывался, и крышку приходилось прижимать ладонью. Зато чай действительно пах яблоками.

Через четыре месяца ко мне приехал Микита.

Это было в ноябре, когда первый снег лёг на чёрную землю тонким, почти прозрачным слоем. Он стоял у калитки без Алисы, в простой куртке, с букетом сухих веток рябины.

— Можно войти?

— Входи.

Он долго смотрел на новые дорожки и свежий забор.

— Ты всё сделала.

— Мы сделали. Я и Марк.

— Мам, я хочу начать сначала.

Я поставила термос на столик у крыльца.

— Начинать сначала можно только после того, как признаешь, где ошибся.

Он кивнул.

— Я использовал тебя. Думал, что ты обязана мне помогать. Думал, что твоя дача уже почти моя.

— А теперь?

— Теперь понимаю, что ты мне ничего не должна.

Мне хотелось обнять его. И я его обняла. Но это были объятия не женщины, которая снова всё простила, а матери, которая впервые не собиралась платить за его выборы.

— Я помогу тебе найти работу, — сказала я. — Но не буду закрывать твои долги и подписывать бумаги вместо тебя.

— Я понял.

Он достал из кармана сложенный лист.

— Это расписка. Я верну деньги за замок и за услуги юриста.

— Хорошо.

— Ты правда не хочешь, чтобы я приезжал сюда по выходным?

Я посмотрела на дом, на очищенные яблони и на скамью, которую мы покрасили в жёлтый цвет.

— Приезжай, если тебя пригласили. Не потому, что ты считаешь это своим.

Он снова кивнул.

Зимой в маленьком домике открылась первая гостевая комната. Туда приезжала пожилая женщина из города, чтобы восстановиться после операции. Потом приехал мальчик с бабушкой. Он нарисовал цветными карандашами яблоню и приклеил рисунок к холодильнику.

Я устроилась в библиотеку неподалёку. По утрам сортировала книги, вечером возвращалась на дачу, растапливала печь и записывала расходы в тетрадь с зелёной обложкой.

Жизнь не стала роскошной.

Она стала моей.

В марте Микита прислал сообщение: «Мам, можно я вернусь? Мне больше некуда идти».

Я прочитала его у окна. За стеклом таял снег, и с крыши падали тяжёлые капли.

Я ответила не сразу.

«Ты можешь прийти ко мне на чай. Но жить за мой счёт и распоряжаться моей землёй ты больше не будешь».

Он написал: «Понял».

И впервые я поверила этому слову.

Вечером я налила чай в термос тёти Лизы, прижала крышку ладонью и вышла на крыльцо. В саду набухали первые почки.

Яблони молчали, но уже знали: этой весной никто не будет лежать в гамаках за мой счёт.

Термос пах яблоками.

А я была свободна.