ЧАСТЬ 4 — Я вышла замуж перед смеющимися шахтёрами, а когда муж вернулся из метели, один из них резко перестал улыбаться

ЧАСТЬ 4

Микита развернул лист прямо над пламенем печи, чтобы края бумаги не намокли от снега.

В нижней части списка, под тремя именами погибших, стояла короткая запись: «Илья Воронцов — жив. Заперт в вентиляционной камере».

Я перечитала её дважды.

— Кто такой Илья Воронцов?

Андрей смотрел на лист так, будто перед ним открылась пропасть.

— Мой младший брат.

В хижине стало тесно от одного этого имени.

— Ты говорил, что он погиб при обвале.

— Я так думал.

— А Громов знал?

Микита кивнул.

— Я видел его живым после обвала. Он стучал из камеры. Громов приказал засыпать проход. Сказал, что если открыть штрек, рухнет вся гора.

Громов отступил к стене.

— Вы ничего не понимаете. Если бы я тогда пустил людей внутрь, погибли бы десятки.

— А потом семь лет добывал серебро под их ногами? — спросил Андрей.

— Я удерживал лагерь! Платил людям! Давал им работу!

Он говорил громко, но голос всё равно тонул в грохоте за стенами.

Лавина накрыла дорогу. Шесть шахтёров остались в нижнем лагере. Среди них были двое мальчишек, недавно пришедших на работу, и старик Савелий, который плохо слышал и не мог быстро выбраться.

Андрей попытался встать.

— Ты куда? — я прижала его плечо.

— К штреку.

— У тебя раздроблена нога.

— Илья там.

— Ты не дойдёшь.

— Тогда понесёшь.

Он сказал это без бравады. Просто как факт.

Я посмотрела на его окровавленную ногу, на ледяные лица у двери и на карту, которая могла погубить всех, если мы выберем неверный проход.

— Громов, — сказала я, — ты пойдёшь первым.

— Что?

— Ты знаешь гору. Покажешь дорогу.

— А если откажусь?

Я подняла ружьё.

— Тогда мы пойдём без тебя. Но если кто-то погибнет из-за твоего молчания, я сама расскажу всему лагерю, что ты сделал.

Он понял: я не угрожала. Я уже приняла решение.

Мы вышли через двадцать минут. Андрея я посадила на самодельные носилки из двери, Микита взял фонарь, а Громов шёл впереди, прикрывая лицо рукавом. Снег доходил до пояса. Ветер швырял ледяную крупу, будто хотел содрать с нас кожу.

У заваленного входа мы услышали стук.

Три удара.

Пауза.

Ещё три.

— Илья! — крикнул Андрей.

Из глубины ответил слабый голос:

— Андрюша?

Андрей закрыл глаза. По его щеке прошла слеза, тут же превратившаяся в тонкую ледяную дорожку.

Громов указал на боковой лаз.

— Через него можно попасть внутрь, но проход узкий.

— Узкий для тебя? — спросила я.

Он посмотрел на моё тело, потом на тёмную щель.

— Ты не пролезешь.

Я сняла тулуп, оставшись в шерстяной кофте, и легла на снег.

— Проверим.

Камень рвал рукава, холод забирался под кожу, но я ползла вперёд. В какой-то момент зацепилась за металлическую скобу и услышала хруст. Впереди кто-то застонал.

— Илья, ты меня слышишь?

— Кто ты?

— Жена Андрея.

Наступила пауза.

— Значит, он всё-таки нашёл себе смелую женщину.

— Он нашёл ту, которая не любит болтать. Давай руку.

Илья был жив. Худой, покрытый угольной пылью, с перебинтованной ладонью. Он провёл семь лет в старой вентиляционной камере, питаясь запасами, которые когда-то оставил мастер. После обвала проход завалило, а Громов распространял слух, что Илья погиб.

Я вытащила его наружу первой. Потом мы освободили остальных. Когда последний шахтёр выбрался на снег, потолок штрека обрушился с таким грохотом, что Микита упал на колени.

Громов стоял рядом, прижимая к груди красную папку.

— Теперь вы всё потеряли, — сказал он. — Шахта закрыта. У вас нет работы. Нет денег. Ничего.

Илья, поддерживаемый Андреем, посмотрел на него.

— У тебя тоже ничего нет. Ни серебра, ни людей, ни лжи, которой можно прикрыться.

Громов раскрыл рот, но не ответил. Не потому, что ему нечего было сказать. Просто за его спиной стояли все спасённые шахтёры, и каждый слышал правду.

Мы вернулись в лагерь к рассвету. Микита передал документы старому начальнику смены. Тот прочитал письмо, сравнил подпись и снял с двери конторы табличку Громова.

— Что с ним делать? — спросил он.

Я посмотрела на Громова. Он больше не был страшным. Только маленьким человеком в чужом тулупе, который всю жизнь держался за гору, думая, что она принадлежит ему.

— Пусть сам спустится в город и расскажет, почему семь лет получал деньги за руду, которой не имел права касаться.

— А ты? — спросил Андрей.

Я присела рядом с ним и поправила ремень на носилках.

— Я вернусь в хижину.

— Одна?

Я посмотрела на его перебинтованную ногу.

— Нет. Но теперь ты будешь рубить дрова сидя.

Он улыбнулся, и это была первая улыбка Андрея, которую я не приняла за жалость.

Через несколько дней Илья попросил меня приготовить суп. Он ел медленно, словно каждый глоток доказывал, что семь лет под землёй не были сном. Андрей сидел у печи и учился снова ставить ногу на пол.

На стене висела красная папка. Не как трофей. Как предупреждение.

А под ней я прикрепила листок с новым списком запасов. В первой строке написала: «Мука — двадцать мешков». Во второй: «Дрова — заготовить до снегопада». В третьей остановилась.

Андрей протянул мне карандаш.

— Пиши.

— Что?

— «Людей за порогом больше не оставлять».

Я посмотрела на него, потом на Илью, который впервые за семь лет уснул без страха проснуться в камне.

И вывела третью строку крупными буквами:

«Если стучат — открывать только тем, кто готов войти и сказать правду».