ЧАСТЬ 4 — Я запретила выписку дочери, когда она прошептала о каплях, и лицо её будущей мачехи резко изменилось

ЧАСТЬ 4

Имя принадлежало не Даниэлю.

Подпись была его, но поставлена чужой рукой. Это подтвердил специалист по почерку, которого вызвали утром: на бумаге не было нажима, характерного для Даниэля, зато рядом обнаружился отпечаток Ренаты.

Однако это был не единственный сюрприз.

Лусия принесла мне ещё одну папку. Её нашли в архивном шкафу аптеки, где Рената когда-то работала.

— Я думала, это старые списки, — сказала она. — Но внутри документы по страховке Софии.

Я разложила бумаги на столе Даниэля. Там были расчёты выплат в случае тяжёлой инвалидности ребёнка, заявление на смену выгодоприобретателя и черновик доверенности. В каждом документе стояла одна и та же дата — день, когда Софию должны были выписать.

Даниэль читал молча, стоя под резким светом лампы.

— Она хотела получить деньги не только из фонда, — сказал он.

— Да.

— Страховая выплата предназначалась Софии.

— Но распоряжаться ею до совершеннолетия мог бы опекун.

Он провёл ладонью по лицу.

— Рената сказала, что страховка нужна для лечения.

— Она рассчитывала на заболевание, которое сама создавала.

В это время из палаты донёсся звонкий голос Софии:

— Папа, я хочу домой.

Даниэль вошёл к ней, но остановился у кровати, будто боялся прикоснуться к дочери.

— Мы поедем, когда врачи разрешат, малышка.

— А Рената поедет с нами?

Даниэль опустился на стул.

— Нет.

София крепче обняла жирафа.

— Она всё равно будет сердиться.

— Пусть сердится на взрослых. Ты ни в чём не виновата.

Я наблюдала за ними из дверного проёма. Даниэль был разбит, но теперь его страх имел направление. Он отказался от сделки с фондом, которая делала Ренату временным распорядителем денег, и подписал документы о независимом управлении наследством Софии. Все расходы на лечение должны были оплачиваться из отдельного счёта, к которому Рената не имела доступа.

Через два дня Ренату привезли на очную проверку в больничную комнату. Не ради признания — доказательств уже хватало, — а потому что она продолжала утверждать, будто стала жертвой ошибки.

На столе лежали флакон, почерневший горшок, квитанции и поддельная доверенность.

— Я хотела семью, — сказала Рената.

Даниэль стоял напротив.

— Нет. Ты хотела, чтобы семья зависела от тебя.

— Я любила тебя.

— Любовь не заставляет ребёнка глотать яд.

Рената резко повернулась ко мне.

— Вы разрушили мою жизнь.

— Я остановила вас у кровати девочки. Остальное сделали ваши документы.

Она схватила флакон и с силой ударила им о край стола. Стекло разлетелось, жидкость пролилась на металлическую поверхность. Рената тут же прижала палец к порезу и закричала:

— Видите? Она напала на меня!

Но Лусия уже подняла с пола прозрачный пакет. В нём лежала крышка флакона с её отпечатками и кусочком наклейки. А на столе осталась вмятина от её собственной руки.

Даниэль посмотрел на неё так, будто перед ним стоял незнакомый человек.

— Ты даже сейчас пытаешься сделать виноватой кого-то другого.

Рената не ответила. Она смотрела на осколки, среди которых блестела капля мутной жидкости.

После этого всё пошло не быстро, а правильно. Ренату отстранили от Софии, от семейного фонда и от любых медицинских решений. Материалы передали тем, кто должен был расследовать отравление. Даниэль отменил помолвку и лично сообщил страховой компании о подделке документов. Он не просил меня скрыть его подпись в журнале.

— Я допустил, что она пользовалась моим именем, — сказал он. — Значит, и это должно быть записано.

София провела в больнице ещё несколько недель. Волосы у неё действительно начали выпадать, но боли отступили. Она больше не вздрагивала, когда медсестра приносила лекарство: сначала смотрела на меня, потом сама спрашивала, что находится в стаканчике.

Я оставила почерневший хлорофитум в лаборатории. Его не выбросили. Он стал вещественным доказательством, а позже — частью учебного стенда для молодых врачей. Рядом поставили табличку без громких слов: «Необычная деталь иногда говорит раньше анализов».

В день, когда Софию наконец разрешили отвезти домой, Даниэль принёс ей новый рюкзак. На нём были не единороги, а маленькие жирафы, похожие на её игрушку.

— Можно я сама понесу? — спросила она.

— Конечно.

Она надела рюкзак, но потом вернулась к столу и положила в боковой карман крошечный пластиковый горшок с живым ростком. Лусия вырастила его из уцелевшего здорового отростка того самого растения.

София протянула горшок Даниэлю.

— Папа, только никому не давай поливать его чужими каплями.

Он присел перед ней, прижал её ладонь к своей щеке и ответил:

— Никогда.

У выхода София остановилась и посмотрела на меня.

— Доктор Мариана, а если растение снова почернеет?

Я присела рядом.

— Тогда мы не станем ждать, пока оно попросит о помощи.

Она кивнула и осторожно понесла росток к машине, а за стеклом больничной лаборатории на дне пустого горшка остался один белый кристалл, который больше никто не мог принять за обычную соль.