ЧАСТЬ 4 — Я отказался снова растить ребёнка дочери, и после одного вопроса за завтраком её улыбка исчезла

ЧАСТЬ 4

Врач указал на одну строку — и Женя побледнела.

— Беременности нет, — спокойно сказал он. — Ни маточной, ни внематочной. Анализ отрицательный. Вам нужно обратиться к гинекологу и психологу, если боли повторятся.

Женя сидела на кушетке, сжимая край бумажной простыни. За окном приёмного отделения мигала вывеска аптеки, а в коридоре пахло антисептиком и мокрыми зонтами.

Я стоял у стены. Маргарита держала Вову за руку. Витя ходил от кресла к двери и обратно.

— Но тест был положительный, — прошептала Женя.

— Домашние тесты иногда ошибаются, — ответил врач. — Но в вашем случае, судя по срокам, беременность должна была бы определиться сразу.

Он вышел, оставив нас в маленьком кабинете.

Женя посмотрела на меня.

— Вы довольны?

— Нет.

— Вы ведь именно этого хотели. Чтобы я оказалась лгуньей.

— Я хотел, чтобы ты перестала строить жизнь на чужих руках.

Она усмехнулась, но улыбка получилась кривой.

— У тебя всё просто. Ты приходишь с работы, видишь ребёнка, покупаешь продукты и думаешь, что сделал достаточно. А я каждый день просыпаюсь и понимаю, что ничего не умею.

— Ты сама бросила институт.

— Потому что была беременна!

— Тебе никто не запрещал учиться.

— Мне было страшно!

Её голос сорвался, и в кабинете стало тесно от этой неожиданной правды.

Маргарита присела рядом с дочерью.

— Почему ты не сказала, что тебе страшно?

Женя посмотрела на неё, потом на Вову.

— Потому что вы бы всё равно начали говорить, какая я безответственная. А я уже слышала это у себя в голове.

Витя остановился.

— Поэтому ты сказала мне, что отец ребёнка обязан платить?

— Ты сам хотел быть полезным.

— Я хотел быть отцом.

— Ты исчезал.

— Ты не пускала меня к нему.

— Потому что боялась, что ты увидишь, какая я.

Вова потянул меня за рукав.

— Дедушка, мы домой?

Я посмотрел на Женю. Она отвернулась. Мальчик не подходил к матери и не просился к ней на руки. Он просто ждал, когда я решу, куда ему идти.

Это было страшнее любого крика.

Мы вернулись домой около полуночи. В прихожей всё осталось так, как было утром: на крючке висел жёлтый шарф Вовы, возле батареи стояли его резиновые сапоги, а на тумбочке лежала папка с поддельной подписью.

Женя села на табурет и долго смотрела на свои ладони.

— Я не подделывала подпись, чтобы украсть ребёнка, — сказала она.

— А зачем?

— Чтобы получить пособие и снять комнату. Я хотела уехать. Вова должен был остаться с вами.

Маргарита вздрогнула.

— Ты даже не собиралась его забирать?

— Я не умею быть его матерью.

В комнате повисло тяжёлое молчание. Вова спал у себя, обняв динозавра. Его дыхание было слышно через приоткрытую дверь.

— Тогда зачем ты говорила, что беременна? — спросил я.

Женя подняла глаза.

— Я думала, вы испугаетесь и снова начнёте обо мне заботиться.

— Мы и так заботились.

— Не так. Раньше я была вашей дочерью. Потом стала проблемой с ребёнком. Мне нужно было, чтобы вы посмотрели на меня и пожалели.

Маргарита медленно встала.

— Жалость не может быть планом на всю жизнь.

— А что мне оставалось?

— Сказать правду.

Женя рассмеялась, и в этом смехе не было радости.

— Какую? Что мне двадцать два года, я бросила два дела, у меня нет денег, нет профессии, нет отношений, а сын зовёт дедом человека, который фактически его отец? Вы бы гордились мной?

Я хотел ответить резко, но не смог. В её признании было слишком много стыда, чтобы превращать его в победу.

Однако жалость не отменяла того, что она сделала.

Утром я позвонил в детский сад и попросил заведующую подготовить документы о фактическом проживании Вовы. Потом связался с бухгалтерией социальной службы, чтобы прекратить перечисления на счёт Жени и сообщить о поддельном заявлении. Я не стал устраивать спектакль с угрозами. Просто передал бумаги и объяснил, как всё произошло.

Когда я вернулся, Женя стояла у стола и держала в руках своё треснувшее кольцо.

— Ты всё-таки подашь заявление? — спросила она.

— Да.

— Даже если я твоя дочь?

— Именно потому, что ты моя дочь. Если я снова прикрою тебя, ты решишь, что можно подделать чужую подпись, взять деньги и назвать это помощью.

Она сжала кольцо так, что камень впился в кожу.

— Меня могут наказать.

— Возможно.

— А если я не справлюсь?

— Тогда тебе придётся просить помощи честно.

Витя приехал днём. Он принёс не деньги и не подгузники, а заявление в детский сад и папку с банковскими переводами.

— Я хочу увидеть сына, — сказал он.

Женя стояла в коридоре и нервно поправляла рукав.

— Ты не знаешь, как с ним обращаться.

— Поэтому и хочу научиться.

— Он тебя не знает.

— Это не его вина.

Вова выглянул из комнаты.

— Ты тот дядя, который приносил машинку?

Витя присел на корточки.

— Да. Но я хочу приносить не только машинки.

— А что?

— Завтрак. И забирать тебя из сада. Если ты захочешь.

Вова посмотрел на меня. Я не стал отвечать за него.

— Я подумаю, — сказал мальчик.

Витя кивнул.

— Хорошо.

Он не стал требовать объятий и не начал оправдываться. Просто сел на ковёр и стал собирать с Вовой железную дорогу.

Через час мальчик уже объяснял ему, почему красный вагон нельзя ставить впереди состава.

Женя смотрела на них из кухни. Маргарита подошла к ней и протянула стакан воды.

— Я не вернусь в салон, — сказала Женя.

— Тебя там и не ждут после того, как ты занимала деньги у клиентов.

Женя закрыла глаза.

— Я брала у них предоплату и тратила на комнату.

— Знаю.

— Ты всё знаешь?

— Сегодня утром позвонила хозяйка салона. Она искала тебя.

Женя села.

— Что мне делать?

Маргарита поставила стакан на стол.

— Завтра пойдёшь к ней и вернёшь деньги. Не обещаниями. Составишь расписку и начнёшь отдавать с каждой зарплаты.

— А если она не простит?

— Прощение не входит в расписание выплат.

Это была жёсткая фраза. Но Женя кивнула.

На следующий день она пришла в салон вместе с матерью. Хозяйка, Инна Павловна, выслушала её стоя, не приглашая садиться.

— Ты понимаешь, что я могла вызвать участкового?

— Понимаю.

— Почему не вызвала?

Женя достала расписку.

— Потому что хочу вернуть всё. Но мне нужен срок.

Инна Павловна прочитала бумагу и долго смотрела на неё.

— Будешь убирать помещение по вечерам. Получишь половину обычной ставки. Остальное пойдёт в долг.

Женя подняла голову.

— Вы оставите меня?

— Я оставлю тебе работу. Не путай эти вещи.

Так начались её первые настоящие недели ответственности. Она не стала вдруг другой. Опаздывала, срывалась, однажды пришла домой в слезах и сказала, что хочет всё бросить. Но на следующий день вернулась в салон и отработала четыре часа сверх смены.

Витя дважды в неделю забирал Вову из сада. Первый раз мальчик всю дорогу молчал. Второй — попросил купить ему сок. Третий — сам взял Витю за руку возле калитки.

Женя не уехала ночным поездом. Билет она порвала и выбросила в урну у клиники, но я не считал это подвигом. Это был только отказ от одного плана.

Главное ей ещё предстояло: перестать использовать ребёнка как пропуск к нашим деньгам, а свою беременность — как кнопку, которая заставляет всех бежать на помощь.

Через несколько дней она пришла ко мне в гараж. Я чинил дверцу старого шкафа, который мы собирались отдать Вове для игрушек.

— Пап, — сказала она, — можно я попрошу тебя кое о чём?

— Можно.

— Не отвечай за меня перед людьми. Даже если я буду плакать.

Я отложил отвёртку.

— Почему?

— Потому что я снова начну прятаться за тебя.

Я посмотрел на дочь. Она была уставшей, без макияжа, с красными следами от недосыпа под глазами. Но впервые за долгое время просила не деньги и не спасение.

— А если ты действительно не справишься?

— Тогда я скажу правду.

Из коридора донёсся топот. Вова влетел в гараж, размахивая рисунком.

— Дедушка, смотри! Я нарисовал поезд. Витя сегодня повезёт меня на настоящем автобусе, а мама обещала забрать вечером!

Женя вздрогнула, будто её имя прозвучало непривычно.

— Обещала, — сказала она. — И заберу.

Я не спросил, уверена ли она. Не напомнил про время. Не проверил, взяла ли она телефон.

В семь двадцать вечера во дворе остановился автобус. Женя вышла из него с пакетом продуктов и маленькой коробкой для Вовы. Она не позвонила нам, не попросила открыть подъезд и не отправила сообщение с просьбой присмотреть за мальчиком.

Она сама поднялась по лестнице.

Вова выбежал ей навстречу.

— Ты пришла!

— Я обещала.

Он протянул ей рисунок поезда.

— Вот здесь ты, здесь я, здесь Витя. А дедушка машет нам с платформы.

Женя прижала лист к груди, а потом спросила:

— А если поезд сломается?

Вова подумал и серьёзно ответил:

— Тогда мы починим его вместе.

Я стоял у верстака и держал в ладони маленькую отвёртку. На столе рядом лежала папка с поддельной подписью — уже не как угроза, а как доказательство того дня, когда все мы перестали делать вид, что семья может жить вместо одного человека.

Женя взяла Вову за руку и повела его к столу, где остывал ужин.

— Мам, а ты знаешь, почему красный вагон нельзя ставить впереди?

— Пока нет.

— Тогда я тебе объясню.

И впервые она не спорила с ним, не торопила и не смотрела на телефон.

Она просто села рядом с сыном и стала слушать, как маленький машинист чинит свой поезд.