ЧАСТЬ 4 — Я вышла на сцену выпускного с младенцем на руках, а тётя рассмеялась — пока директор не вскрыл запечатанный конверт

ЧАСТЬ 4

Завтра утром Ноа могли забрать у меня.

Я не сразу поняла смысл этих слов.

В кабинете пахло старой бумагой и горьким кофе. На столе лежали разорванные части платёжной распечатки, а мой диплом всё ещё находился в папке с бордовой лентой.

— Вы слышали? — спросила женщина из службы опеки. — Нам нужно срочно подтвердить условия временной опеки.

— Я слышала.

— Не приезжайте одна. Подготовьте документы на ребёнка, медицинские записи и подтверждение дохода.

— А если сообщение ложное?

— Тогда проверка это установит.

Звонок закончился.

Марлен стояла у стены, будто её пригвоздили к ней.

— Ты подала заявление на Ноа? — спросила я.

Она не ответила.

— Марлен.

— Я не думала, что они отреагируют так быстро.

Ванесса резко повернулась к ней.

— Ты сказала, что просто напугаешь её.

— Замолчи.

— Ты обещала, что Клара отдаст ребёнка мне.

Ноа заворочался у меня на руках. Я подтянула пелёнку к его подбородку и почувствовала, как внутри меня поднимается холодная, спокойная ярость.

— Мне, — сказала Ванесса. — Ты обещала отдать его мне.

Директор снял очки.

— Мисс Рид, что именно сейчас прозвучало?

Ванесса поняла ошибку слишком поздно.

— Я ничего не имела в виду.

— Вы сказали, что ребёнка должны были отдать вам.

Марлен закрыла глаза.

— Я хотела помочь ей, — прошептала она. — У Ванессы уже была комната. Она могла бы оформить опеку, а Клара сосредоточилась бы на работе.

— Вы хотели забрать моего ребёнка, чтобы Ванесса получила новую роль в семье? — спросила я.

— Она всю жизнь была одна, Клара.

— Я тоже.

Эти слова ударили сильнее, чем я ожидала. Марлен опустила плечи, но я не позволила себе пожалеть её раньше времени.

Елена молча достала из шкафа ещё одну папку.

— Я сохранила копию заявления, — сказала она. — В нём указано, что Клара якобы не справляется с ребёнком. Но подпись свидетеля подделана.

— Чья подпись? — спросила я.

— Социальной работницы клиники Святой Каталины. Она приехала сюда двадцать минут назад.

Дверь открылась, и в кабинет вошла женщина лет пятидесяти в зелёном шерстяном шарфе. В руках она держала тонкую медицинскую карту.

— Меня зовут Сара Монтгомери, — сказала она. — Я была дежурной в ту ночь, когда Ноа нашли.

Я не могла отвести от неё взгляд.

— Вы знали его мать?

Сара кивнула.

— Её звали Эмили Хейс.

У меня перехватило дыхание.

Та же фамилия.

— Хейс? — переспросила я.

— Она назвала себя вашей сводной сестрой. Перед смертью Эмили попросила найти вас. Она оставила письмо, но Марлен приехала в клинику раньше службы опеки и забрала его.

Марлен резко подняла голову.

— Я не знала, что там было.

Сара посмотрела на неё.

— Знали. Вы подписали журнал получения.

Я почувствовала, как Ноа сжал пальцы на моей блузке.

Сара передала мне запечатанное письмо. Бумага была помята по краям, а на обороте темнело пятно от медицинского штампа.

— Эмили написала, что боялась, что её ребёнка отправят в чужую семью. Она знала о вас и верила, что вы поймёте, почему она не могла назвать отца.

— Почему вы не сказали мне раньше?

— Я пыталась. Но в вашей анкете временной опеки уже лежала жалоба о вашем нестабильном поведении. Я решила сначала проверить её источник.

Все повернулись к Марлен.

Она опустилась на стул.

— Я была уверена, что делаю правильно.

— Вы подделали жалобу, купили Калеба, украли чужую работу и попытались забрать ребёнка, — сказала я. — Что именно в этом было правильным?

Марлен посмотрела на Ванессу.

— Я хотела дать дочери жизнь, которую сама не смогла ей обеспечить.

Ванесса побледнела.

— Ты сделала из меня воровку.

— Я делала всё ради тебя.

— Нет. Ты делала это, потому что боялась, что Клара станет лучше нас.

В кабинете повисла тяжёлая пауза.

Комиссия университета аннулировала награду Ванессы и назначила ей пересдачу выпускного проекта. Стипендию вернули мне, но я отказалась от денег за оставшийся семестр и направила их в фонд временной опеки при клинике Святой Каталины.

Калеб подписал признание и вернул деньги. Университет расторг с ним договор. Его не отправили за решётку, но он потерял работу, доступ к архивам и доверие всех, кто когда-либо поручал ему документы.

Марлен лишили права быть опекуном. Она должна была возместить университету расходы на проверку и пройти обязательную программу для родственников, желающих заботиться о детях. Она несколько раз просила меня поговорить с ней наедине.

Я согласилась только один раз.

Мы встретились в пустой аудитории после заседания комиссии. На доске ещё оставались формулы, написанные мелом. Марлен принесла небольшой конверт.

— Это письмо Эмили, — сказала она.

— Оно уже у меня.

— Нет. Там есть вторая страница. Я не отдала её.

Я не взяла конверт.

— Почему?

— Потому что на второй странице она просила тебя не оставлять Ноа одному. Она написала, что ты единственная, кому доверяет. Я подумала, что если ты узнаешь, как она тебя выбрала, то уже никогда не позволишь мне быть рядом.

— Вы сами выбрали, кем стать рядом со мной.

Марлен заплакала беззвучно. Я увидела не тётю из первого ряда, не женщину с платёжной распечаткой в руках, а человека, который много лет превращал заботу в долг, потому что иначе не умел любить.

Но прощение не вернуло бы украденные месяцы и не отменило утреннюю проверку службы опеки.

Я забрала письмо.

— Я не буду мешать вам видеть Ванессу, — сказала я. — Но к Ноа вы приблизитесь только с разрешения специалиста.

Она кивнула.

— Я понимаю.

Это было единственное честное обещание, которое я услышала от неё за весь день.

На следующий день специалист приехала ко мне домой. Она проверила кроватку, аптечку, договор аренды, записи врача и документы из клиники. Ноа проснулся именно тогда, когда женщина попросила показать место для ночного кормления.

Он заплакал.

Я подняла его, а специалист записала что-то в планшет.

— Он спокоен у вас на руках, — сказала она.

— Он знает мой голос.

— А вы знаете его расписание.

— До минуты.

Она улыбнулась и закрыла папку.

— Временная опека остаётся у вас. Мы продолжим наблюдение, но оснований для изъятия ребёнка нет.

Я села на край кровати. Ноги дрожали так сильно, что пришлось упереться ладонью в матрас.

Через два часа мне позвонил директор.

— Клара, церемония ещё не закончена для вас.

Я приехала в зал с Ноа на руках. Людей осталось немного. На сцене стояла кафедра, а рядом лежала моя дипломная работа, переплетённая в тёмно-зелёную обложку.

Директор протянул мне диплом.

— Вы заслужили его до всех сегодняшних событий.

Я посмотрела на строчку с именем.

Клара Хейс.

Рядом с ним стояла профессор Льюис.

— Хотите, чтобы мы зачитали особую благодарность?

Я покачала головой.

— Нет. Просто назовите моё имя.

Так и сделали.

Я поднялась на сцену одна, но ощущала вес Ноа, его тепло и маленькое сердцебиение под ладонью.

В зале почти не осталось гостей. Зато у стены стояла Сара Монтгомери и держала медицинскую карту Эмили.

Когда я вернулась, Сара протянула мне фотографию, найденную между страницами письма. На ней молодая Эмили держала на руках живот и улыбалась в объектив.

На обороте было написано: «Если он уснёт у Клары на груди, значит, я всё сделала правильно».

Я прижала фотографию к диплому.

Потом достала из кармана маленькую белую ленту, которую директор снял с таблички лучшей студентки. Он отдал её мне вместо той, что Ванесса носила весь вечер.

Я не надела её на себя.

Я аккуратно прикрепила ленту к краю пелёнки Ноа, там, где зелёные квадратики сходились в тонкую дорожку.

Он открыл глаза и посмотрел на меня мутным, сонным взглядом.

— Держи, Ноа, — прошептала я. — Это тоже твой день.

И маленькая белая лента легла на его пелёнку рядом с именем, которое его мать успела оставить для нас.