ЧАСТЬ 4 — После отказа тормозов на горной дороге я увидела у пасынка нож, и его спокойная улыбка исчезла

ЧАСТЬ 4

— …а потом вернётся за вами, — закончил Мартин.

Он произнёс это спокойно, но полицейский уже доставал телефон.

— Я вызываю наряд к домику.

— Нет, — сказала я. — Он знает местность. Он может спрятаться в лесу.

— Вы едва пережили аварию.

— Зато я знаю, что он будет делать дальше.

В ту ночь больница превратилась в пункт управления. За окном мигали красные огни, по коридору бегали медсёстры, а Мартин стоял у моей кровати, прижимая к уху телефон.

— Машина Эвана найдена у нижней тропы, — сказал он. — Самого его нет.

— Он добрался до домика?

— Полиция проверяет комнаты.

Мой адвокат, Нина Харпер, приехала около двух часов ночи. Она принесла мокрый зонт, папку с копиями и выражение лица человека, которому только что пришлось пересмотреть всю жизнь клиента.

— Лидия, — сказала она, — Эван звонил мне четыре раза.

— Что он хотел?

— Чтобы я представляла его интересы и заявила, будто авария была несчастным случаем.

— Вы согласились?

Нина закрыла папку.

— Нет. Я отказалась от дела и передала следователю всё, что он прислал.

— Что именно?

Она положила на стол распечатанные сообщения. В одном Эван писал: «Она должна замолчать до того, как найдут бумаги». В другом спрашивал, можно ли изменить дату нотариального документа.

У меня задрожали пальцы.

— Он сам это отправил?

— С собственного телефона.

Мартин посмотрел на меня.

— Он слишком долго считал себя умнее всех.

На рассвете полицейские нашли Эвана в домике. Он спрятался в кладовой за коробками с рождественскими украшениями. В его кармане лежал ключ от металлического шкафа, а на рукаве — следы копоти.

Он успел поджечь только одну папку.

Вторая камера, установленная Мартином на чердаке ещё до аварии, показала всё: Эван входил в дом, открывал шкаф, обливал бумаги жидкостью для розжига, а потом несколько минут стоял, глядя на огонь.

Когда его привезли в участок, он всё ещё улыбался.

— Лидия преувеличивает, — сказал он следователю. — Она после травмы не понимает, что говорит.

Но затем Мартин включил запись.

В маленькой комнате без окон голос Эвана прозвучал из динамика:

— Проверьте, действительно ли она умерла.

Эван перестал улыбаться.

— Это вырвано из контекста.

Следователь включил следующую запись.

— Ты должна была подписать бумаги.

— Я был напуган.

— Тогда почему ты вернулся с железным рычагом?

Эван открыл рот, но ответа не нашёл.

Он услышал самого себя со стороны.

И впервые понял, что больше не может переписать собственные слова.

Через несколько недель мне разрешили вернуться домой. Я вошла в гостиную на костылях и сразу увидела пустое место у окна. Там раньше стояло кресло Даниэля, а на подлокотнике лежала его вязаная шерстяная накидка с маленьким медным свистком для походов.

Я всегда ненавидела этот свисток. Он звенел от каждого движения, напоминая о прогулках, на которые Даниэль уже не мог ходить.

Теперь накидки не было.

Эван забрал её в день похорон, потому что сказал, что это единственная вещь отца, которая ему нужна.

Я нашла только медный свисток, закатившийся под диван.

Подняла его.

Он был холодным и тяжёлым.

Тогда я впервые позволила себе заплакать не от боли.

Следствие длилось четыре месяца. Нашли документы о покупке лекарств, историю запросов с телефона Эвана, записи Мартина и поддельную записку. Выяснилось, что первые дозы он менял ещё до болезни Даниэля, чтобы отец стал зависеть от него и перестал доверять окружающим.

Он хотел получить дом, доверительный счёт и страховую выплату.

Но в суде я ни разу не смотрела на него.

Не потому, что боялась.

Потому что больше не хотела быть частью его спектакля.

Эван признал вину по делу о попытке убийства, подделке документов и уничтожении доказательств. Дело о смерти Даниэля тоже возобновили. Следователи нашли достаточно, чтобы доказать: болезнь была не единственной причиной его ухудшения.

Я не радовалась, когда услышала о приговоре.

Мне стало легче.

Это разные вещи.

Через восемь месяцев я переехала в маленький город у озера. Сняла квартиру на втором этаже дома с зелёными ставнями и устроилась помощницей в архив. Каждый день я раскладывала чужие документы по датам и впервые за много лет не боялась, что какая-нибудь бумага исчезнет ночью.

По субботам ко мне приезжала племянница Даниэля, девятилетняя Мэйси. Она рисовала на кухне, пока я готовила суп.

Однажды она спросила:

— Ты теперь не боишься машин?

— Иногда боюсь.

— А гор?

— Горы напоминают мне, что я осталась жива.

Мэйси подумала и нарисовала дом, озеро и женщину с костылём. В руке у женщины был маленький медный свисток.

— Это чтобы тебя нашли, если ты потеряешься, — объяснила она.

Я прикрепила рисунок к холодильнику.

Первый снег выпал в ноябре. Я проснулась от тишины, сварила кофе и долго смотрела, как белые хлопья ложатся на перила балкона. Нога всё ещё болела перед переменой погоды, но я уже могла ходить без трости.

Телефон зазвонил после обеда.

Сообщение пришло с неизвестного номера.

«Лидия, я всё понял. Мне нужна только одна встреча. Я хочу объяснить, почему сделал это».

Я прочитала его дважды.

Потом Мэйси вошла в комнату с рисунком в руках.

— Ты ответишь?

— Да.

Я набрала несколько слов.

«Я больше не буду спасать тебя от последствий твоего выбора. Не звони мне снова».

Палец завис над кнопкой отправки.

Раньше я бы стерла сообщение, написала мягче, придумала оправдание для него и объяснение для всех остальных.

Но теперь мне не нужно было никого убеждать.

Я отправила ответ.

Потом выключила телефон.

Утром мы с Мэйси пошли к озеру. Снег скрипел под сапогами, а на её шарфе болталась деревянная лошадка, которую она вырезала сама. Я достала из кармана медный свисток Даниэля.

— Подуть? — спросила Мэйси.

— Нет. Сегодня он нам не нужен.

Я положила свисток на ладонь и почувствовала его вес. Когда-то этот звук должен был позвать на помощь. Теперь он просто напоминал, что я больше не в ловушке.

Мы вернулись домой, а свисток остался на подоконнике, где его коснулся первый солнечный луч.

Он больше не звал никого.

Он просто молчал.