ЧАСТЬ 4 — Я вошёл в горный трактир из-за лопнувшей шины, а дети у стойки заставили мою бывшую жену побледнеть

ЧАСТЬ 4

Тогда ты не знаешь, что я собираюсь сделать завтра утром…

Связь оборвалась.

Я перезвонил. Мадлен не ответила.

Через минуту мой телефон начал вибрировать без остановки. Сообщения сыпались одно за другим: от юриста, от совета директоров, от службы безопасности компании.

Мадлен уже действовала.

Она отправила членам совета письмо, в котором называла Ребекку мошенницей, а меня — человеком, временно утратившим способность принимать решения. К письму приложила старую фотографию из больницы, где Ребекка держала новорождённых мальчиков.

— Она хочет объявить тебя недееспособным? — спросила Ребекка.

— Она хочет первой рассказать свою версию.

— Тогда расскажи правду.

Я посмотрел на неё.

— Ты готова?

Ребекка долго молчала.

— Я готова не позволить ей снова решать, что мне можно говорить.

В половине десятого вечера я связался с моим адвокатом Сергеем.

— Мне нужна срочная встреча, — сказал я.

— Если это касается Мадлен, я уже получил её письмо.

— Она подделала отказ Ребекки от акций.

Сергей замолчал.

— У тебя есть доказательства?

— Есть запись, свидетель и оригинал у нотариуса.

— Тогда завтра утром мы подаём заявление.

— А сегодня?

— Сегодня ты ничего не подписываешь. И не разговариваешь с Мадлен один на один.

Я усмехнулся.

— Четыре года назад мне бы это пригодилось.

— Четыре года назад ты не слушал.

Эта фраза попала точнее любого обвинения.

На следующий день в одиннадцать утра Мадлен приехала в гостиницу.

Она вошла в холл в безупречном пальто, с мокрыми от снега ресницами и папкой, прижатой к груди. Ребекка стояла у окна. Мальчики сидели на ковре и строили из кубиков длинный мост.

— Я пришла поговорить с Даниилом, — сказала Мадлен.

— Говори при мне, — ответила Ребекка.

Мадлен посмотрела на неё с прежней улыбкой.

— Ты всегда умела изображать жертву.

— А ты всегда умела говорить так, будто никто не записывает.

Лицо Мадлен изменилось.

Я включил диктофон на столе.

— Ты звонила мне вчера и угрожала.

— Я пыталась тебя предупредить.

— О чём?

— О том, что Ребекка использует детей.

Элиас поднял голову.

— Мы не игрушки.

Мадлен впервые заметила мальчиков. Она побледнела, но почти сразу снова выпрямила плечи.

— Даниил, ты не понимаешь. Если ты признаешь их, твоя репутация разрушится.

— Моя репутация разрушилась четыре года назад. Просто я слишком долго делал вид, что это не так.

— Я спасала тебя.

— Нет. Ты спасала себя.

Она ударила ладонью по столу.

— Ты сам выбрал меня!

Эти слова повисли в воздухе.

Я включил запись Артёма.

Из маленького динамика прозвучал голос Мадлен: «Он выбрал меня. Я не позволю ей снова стать его слабостью».

Мадлен слушала молча.

Сначала она смотрела на меня.

Потом на Ребекку.

Потом на собственные руки.

Её пальцы начали дрожать.

— Вы не имеете права использовать это, — прошептала она.

— Ты сама это сказала, — ответил я.

— Я была напугана.

— Нет. Ты была уверена, что тебе всё сойдёт с рук.

Через два часа совет директоров отстранил Мадлен от управления. Нотариус подтвердил, что отказ Ребекки был подделан. Следователь принял запись и документы, а Сергей впервые за много лет сказал мне, что не станет защищать человека, если тот продолжит лгать.

— Я представляю тебя, Даниил, — сказал он. — Но Ребекка теперь тоже имеет право на отдельного адвоката. И я помогу ей его найти.

Мадлен попыталась вернуть контроль в тот же вечер.

Она позвонила мне из машины.

— Если ты подашь заявление, я расскажу всем, что ты изменял жене.

— Расскажи.

— Ты думаешь, тебе поверят?

— Мне не нужно, чтобы мне верили. Мне нужно, чтобы больше не прятали документы.

Она дышала тяжело.

— Я любила тебя.

— Возможно. Но любовь не даёт права красть у людей их жизнь.

— Ты всё разрушил сам.

— Да.

Я впервые произнёс это без попытки добавить «но».

На следующий день мы поехали в город. В кабинете следователя Мадлен снова услышала собственные слова. Запись включили полностью. Она сидела напротив, сцепив руки, и каждый раз, когда звучало её имя, вздрагивала.

— Вы утверждаете, что не знали о беременности? — спросил следователь меня.

— Да.

— Но вы признаёте измену?

— Да.

Ребекка сидела рядом. Она не смотрела на меня.

— Вы признаёте, что после развода не пытались искать бывшую жену?

— Да.

Сергей коснулся моего локтя, но я остановил его.

— Это тоже должно быть в протоколе.

Мадлен резко рассмеялась.

— Посмотрите на него. Он хочет казаться честным только теперь, когда узнал о детях.

Я повернулся к ней.

— Я не честный человек, каким хотел себя считать. Но теперь я перестал добавлять к своим ошибкам новые.

Следствие установило, что Мадлен перехватывала письма, подделала подпись Ребекки и использовала служебный доступ к моим архивам. Суд признал документы недействительными. Её приговорили к тюремному сроку и выплате компенсации. Компания вернула Ребекке её долю, но она не стала входить в совет директоров.

— Я не хочу жить внутри твоей империи, — сказала она. — Даже если теперь по закону имею на это право.

— Я понимаю.

— Нет, Даниил. Ты только учишься понимать.

Она была права.

После заседания я впервые за много лет не поехал в офис. Мы вернулись в гостиницу. В комнате мальчиков на стене висела карта гор, а возле кровати стояли два рюкзака. Один был украшен динозаврами, второй — красными звёздами.

Я спросил, могу ли остаться на ужин.

Томас пожал плечами.

— Если будешь чистить картошку.

— Справлюсь.

— Папы обычно умеют?

Я остановился с ножом в руке.

— Не знаю. Я только начинаю.

Элиас положил рядом свой самолётик.

— Тогда начни с крыла. Оно отвалилось.

Я починил его деревянной палочкой и клеем. Получилось неровно. Самолёт держался, но шов был заметен.

— Некрасиво, — сказал я.

— Зато снова летает, — ответил Элиас.

Через три недели Ребекка позволила мне забрать мальчиков на один день. Мы ходили в городской музей, ели суп из бумажных стаканов и спорили, какой самолёт быстрее. Я не проверил за это время ни одной рабочей почты.

Через месяц я продал пентхаус и переехал в небольшой дом неподалёку от гостиницы. В нём были скрипучая лестница, кухня с зелёными шкафами и окно, из которого по утрам виднелись ели.

Я начал работать консультантом для маленьких семейных гостиниц. Не потому, что заслужил новую жизнь, а потому, что впервые хотел построить её без разрушения чужой.

По вечерам мы с Ребеккой обсуждали расписание детей, врачей и школьные занятия. Иногда между нами возникала тишина.

Раньше я пытался заполнить её обещаниями.

Теперь просто оставался рядом.

Однажды в ноябре выпал первый снег. Томас нарисовал нас четверых на одном листе. У меня получилась слишком большая голова, у Ребекки — длинные руки, а над всеми он изобразил самолёт.

— Это наш дом, — объяснил он.

— А почему у самолёта нет окон? — спросил я.

— Потому что он уже знает дорогу.

В тот вечер мне пришло сообщение от Мадлен. Она писала из тюрьмы. Всего несколько строк: «Я могу рассказать, где ещё лежат документы. Приезжай один. Мы всё исправим».

Я показал сообщение Сергею.

— Что ответишь? — спросил он.

Я долго смотрел на экран, потом написал:

«Документы передай адвокату. Между нами больше ничего не нужно исправлять».

Ребекка прочитала и кивнула.

— Спокойно, — сказала она.

— Да.

— Это слово тебе раньше не нравилось.

— Раньше я путал спокойствие с поражением.

Она взяла с полки жестяной чайник с вмятиной-полумесяцем и поставила его на плиту. В кухне запахло корицей. Элиас принёс самолётик, Томас набросил красный плащ на спинку стула.

Я достал из ящика старую годовщинную карточку. Края истёрлись, сосновые ветки почти побледнели. Четыре года я хранил её как наказание.

Теперь положил рядом с рисунком детей.

Ребекка посмотрела на меня.

— Ты всё-таки вернулся домой?

Я взглянул на мальчиков, на кривой шов деревянного крыла и на снег за окном.

— Нет, — ответил я. — Я впервые пришёл домой.

Самолётик поднялся над столом и больше не падал.