ЧАСТЬ 4 — Я сбежала из Бостона ночью, но в самолёте незнакомец назвал имя моего преследователя — и его рука дрогнула

ЧАСТЬ 4

Но хуже было то, что она сказала после паузы.

— Он назвал имя вашей матери и потребовал, чтобы ему передали ключ.

Джулиан сразу взял телефон.

— Отправьте туда две машины, — сказал он. — Никого не впускать до прибытия следователей.

— Там могут быть люди, — прошептала я.

— Пожарные уже внутри.

— А хранилище?

— Если оно ещё не вскрыто, мы успеем.

Мы выехали из аэропорта в 01:47. Город спал под мокрым снегом. Дворники скребли по стеклу, а красные огни машин отражались на дороге длинными размытыми полосами.

Я сидела на заднем сиденье рядом с полицейской и не выпускала из руки маленький ключ с облупившейся красной эмалью.

— Кто этот человек? — спросила я.

— Виктор Хейл, — ответил Джулиан. — Бывший помощник вашей матери.

— Мама говорила, что он уехал.

— Он не уезжал. Он исчез после того, как продал Беннету часть сведений.

В 02:16 мы остановились у галереи.

Окна первого этажа были чёрными от копоти. Из-под двери тянулся едкий запах горелого лака. Над крышей мигали проблесковые огни, а пожарный держал в руках шланг, из которого стекала вода.

— Туда нельзя, — крикнул он.

— В подвале может быть человек, — ответила я.

— В подвал уже спустилась группа.

Через несколько минут из здания вывели мужчину в белой рубашке. Его лицо было покрыто сажей, но я узнала Виктора.

Он увидел ключ у меня в руке и попытался рвануться вперёд.

— Эмма, не отдавай его Мерсеру! Твоя мать всё подстроила!

Полицейские скрутили ему руки.

— Что она подстроила? — крикнула я.

Виктор засмеялся, но в смехе не было уверенности.

— Она знала, что Джулиан использует тебя, чтобы добраться до списка!

Джулиан подошёл ближе.

— Замолчите, Виктор.

— Спроси его, почему он купил твою картину! Спроси, почему трижды приходил в галерею!

Я повернулась к Джулиану.

Он выдержал мой взгляд.

— Потому что на обороте картины был спрятан первый фрагмент записей вашей матери. Я купил её, чтобы Беннет не добрался до него.

— Вы могли сказать.

— Мог. Но если бы вы знали всё, вас бы заставили говорить.

— Меня уже заставляли молчать.

— Я знаю.

Впервые в его голосе прозвучала не власть, а усталость.

В 03:05 следователь вскрыл металлическую дверь подвала. За ней стоял старый шкаф, замаскированный под стеллаж. Красная эмаль на моём ключе совпала с маленькой отметкой на замке.

Внутри лежали бухгалтерские книги, фотографии, договоры и диктофон матери.

Я нажала кнопку.

— Если ты это слышишь, Эмма, значит, я не успела рассказать тебе правду. Тайлер не случайно появился в твоей жизни. Он искал эти записи через тебя. Но самое важное — ты не обязана оставаться рядом с теми, кто называет контроль любовью.

Я закрыла глаза.

Мама знала.

Она знала, что он сделает.

Следователь перелистнул первую книгу.

— Здесь платежи Беннета, имена посредников и даты передачи картин. Этого достаточно, чтобы возобновить дело.

— А запись с самолёта? — спросил Джулиан.

— Уже изъята. И сообщение с телефона Эммы тоже.

В 04:10 мне позвонил адвокат, которого я считала своим. Он сказал, что Виктор признался: Тайлер заставил его подделать документы и проникнуть в галерею. Ещё через час полиция сообщила, что Тайлер пытался бежать из больницы, куда его отвезли после задержания.

Но настоящий удар пришёл утром.

На телефоне Джулиана появилась новая запись. Он включил её на громкой связи.

— Ты думал, что всё закончилось, — произнёс незнакомый женский голос. — Но список принадлежит не тебе. Если Эмма не отдаст его, сгорит не только галерея.

Джулиан медленно поднял глаза.

— Это сестра Тайлера, Мара. Она управляет счетами и людьми, которых мы ещё не нашли.

— Что теперь? — спросила я.

— Теперь вы решаете, хотите ли продолжать.

Я посмотрела на почерневшие стены, на диктофон матери и на ключ в своей ладони.

Страх всё ещё был со мной.

Но впервые он не решал за меня.

— Я продолжу.

И тогда Джулиан сказал, что худшая часть этой истории только начинается: Мара уже знала, где я собираюсь жить…

В 06:30 мы приехали в безопасную квартиру на холме над городом. Там пахло древесиной и свежим хлебом. Я сидела у окна, пока следователь переписывал документы, а Джулиан разговаривал по телефону.

— Ваш адвокат больше не будет вас представлять, — сказал он, закончив разговор.

— Почему?

— Потому что он признался, что передавал Мара сведения о каждом вашем шаге.

Я не почувствовала облегчения. Только пустоту.

— Сколько людей знали, где я нахожусь?

— Слишком много.

В 08:15 мне позвонила Мара.

— Ты можешь остановить всё это, — сказала она. — Отдай книги, и Тайлер больше никогда тебя не тронет.

— Он уже обещал это раньше.

— Ты не понимаешь, с кем связалась.

— Понимаю. Поэтому больше не буду убегать.

Она замолчала.

— Ты думаешь, Мерсер спасёт тебя?

— Нет. Спасать меня буду я сама.

Я отключила телефон.

В 10:00 следователи прослушали запись из галереи. На ней Тайлер говорил Виктору, что я «сломаюсь после первого страха». Мара называла меня «дочерью женщины, которая слишком много запомнила». Каждый раз, когда звучал мой голос на заднем плане, я слышала, как сама просила Тайлера перестать проверять мой телефон, не трогать меня и вернуть ключи.

Я слышала себя со стороны.

И поняла: я не преувеличивала. Не была слишком чувствительной. Не придумывала опасность.

Это говорил он.

Это терпела я.

К полудню Виктор подписал показания. Вечером следователь сообщил, что Мара задержана при попытке покинуть страну, а Тайлеру предъявлены обвинения в нападении, преследовании, подделке документов и организации поджога.

Я не присутствовала при его допросе.

Но через два дня получила фотографию из опечатанной квартиры.

На ней была пустая спальня. Исчезли мои книги, картины и даже чашка с треснувшей ручкой, которую мама подарила мне на двадцатилетие.

На подоконнике осталась только одна вещь — фотография матери в дешёвой серебряной рамке.

Рядом лежал латунный ключ.

Тот самый, который Тайлер годами называл бесполезным сувениром.

Через шесть недель я переехала в Сан-Франциско и сняла маленькую комнату над мастерской реставратора. Утром я мыла кисти в раковине, днём помогала восстанавливать старые картины, а вечерами училась снова спать без включённого света.

Джулиан не стал моим спасителем и не потребовал благодарности. Он приходил только по делу, приносил документы и однажды оставил на кухонном столе пакет с тёплыми булочками.

— Вы можете сами решить, что делать дальше, — сказал он.

— Я знаю.

— Это важно.

— Да.

Через три месяца я открыла маленькую студию на первом этаже дома возле трамвайной линии. На двери висела новая вывеска. Не прежнее название. Моё имя.

По утрам мой соседский мальчик Оливер рисовал мелом на тротуаре. Однажды он подарил мне рисунок: жёлтый самолёт, красное солнце и женщину с огромным ключом в руке.

— Это ты летишь домой, — объяснил он.

— Я ещё не знаю, где мой дом.

— Тогда нарисуй его сама.

Я повесила рисунок над рабочим столом.

Первый снег выпал в декабре. Он лёг на подоконник тонким белым слоем, и я впервые не подумала о побеге.

Я думала о том, что останусь.

В январе пришло письмо от Тайлера. Его адвокат написал, что Тайлер «осознал ошибки», просит забрать обвинение и хочет поговорить со мной лично.

Внизу стояла приписка, сделанная рукой самого Тайлера:

«Эмма, я всё ещё люблю тебя. Ты должна дать мне шанс».

Я прочитала её один раз.

Потом положила письмо в папку с остальными доказательствами.

Не порвала.

Не ответила.

Через неделю пришло второе сообщение с неизвестного номера.

«Ты не понимаешь, что Мерсер скрывает. Вернись, и я всё объясню».

Я переслала его следователю.

А затем удалила номер.

В тот вечер я закрыла студию, выключила свет и достала из ящика ключ с облупившейся красной эмалью. Мама когда-то считала, что он открывает только старое хранилище.

Она ошибалась.

Он открыл мне дверь наружу.

Я повесила его на новую цепочку у входа, рядом с ключами от моей квартиры.

Снег тихо стучал по стеклу.

И впервые мне не пришлось бежать.