ЧАСТЬ 4 — Я приехала поздравить отца с днём рождения, а через час заперла ванную — мой брат вдруг перестал улыбаться

ЧАСТЬ 4

Антон сказал это почти шёпотом, но я услышала каждое слово.

— Какой документ?

— Пока не знаю. Нотариус утверждает, что к нему приезжала Наталья. Но в журнале регистрации есть подпись, сделанная не её рукой.

Роман резко обернулся.

— Вы не имеете права обсуждать это без меня!

— Мы как раз имеем право, — ответила инспектор Громова.

Его увели в комнату для опросов. Наталью оставили в коридоре под присмотром другого сотрудника. Она постоянно проверяла телефон, хотя тот уже давно разрядился.

Через час мне позвонил банковский специалист.

— Госпожа Савчук, мы приостановили операции по счетам, связанным с вашим отцом. Но должен предупредить: утром может быть попытка снять ещё одну сумму.

— Какую?

— Один миллион двести тысяч.

У меня похолодели ладони.

— На каком основании?

— Предъявлена расписка о якобы выданном займе.

Я посмотрела на отца через стекло палаты. Он спал, положив руку поверх одеяла. На коже ещё виднелись следы от ремня.

— Не проводите платёж, — сказала я. — Ни под каким предлогом.

Тем временем адвокат Романа вышел из комнаты и сам подошёл ко мне.

— Я отказываюсь его защищать, — сказал он.

— Почему?

— Потому что он только что заявил, что все документы готовила Наталья, а Наталья утверждает, что распоряжения отдавал он. Они перекладывают вину друг на друга и одновременно требуют уничтожить записи с камер.

— Вы записали их слова?

— Следователь записал.

Я впервые за всю ночь позволила себе прислониться к стене. Под пальцами оказался холодный больничный поручень. Мне хотелось плакать, но слёзы не приходили. Слишком много лет я видела, как преступники прячутся за словами «семья» и «уход». Теперь эти слова звучали голосом моего брата.

В три часа ночи следователь включил запись очной беседы. Я стояла за стеклом.

— Ты сказал, что отец сам просил его связывать, — говорила Наталья.

— Потому что ты его связывала первой!

— Я делала то, что ты приказал.

— Замолчи!

— Нет, теперь ты замолчишь. Ты обещал мне половину дома.

Роман ударил ладонью по столу.

— Если бы Марина не приехала, всё было бы закончено!

Он замер, услышав собственный голос из динамика.

Следователь выключил запись.

— Продолжим после того, как прибудет защитник.

Роман медленно сел. Впервые он понял, что его слова больше нельзя забрать обратно. Я видела, как он смотрит на микрофон, словно тот предал его, хотя микрофон лишь повторил сказанное.

Утром мы приехали к нотариусу. Контора находилась над аптекой, на втором этаже старого дома. На лестнице пахло пылью и мятными каплями.

Нотариус Вера Мельник встретила нас в маленьком кабинете. На столе лежала книга регистрации, а рядом — конверт из плотной кремовой бумаги с сургучной печатью.

— Этот документ оставил Мирон Петрович, — сказала она. — Он попросил открыть его только в присутствии Марины.

У меня перехватило дыхание.

— Почему вы не сказали об этом раньше?

Вера опустила глаза.

— Потому что Роман приезжал ко мне и угрожал. Он думал, что отец подписал только завещание. Но Мирон принёс мне копию разговора и попросил сохранить её до приезда дочери.

Она сломала печать.

Внутри лежало заявление, написанное рукой отца: он отзывал все доверенности, запрещал продавать дом и назначал Марину единственным человеком, которому доверяет управление своим лечением и имуществом. К заявлению прилагалась нотариально заверенная копия записи, где Роман признавался, что вынудил отца подписать бумаги.

Я закрыла глаза.

Отец всё это время не был беспомощным. Он был запуганным. Но даже в страхе он нашёл способ оставить мне правду.

Вера достала последний лист.

— Здесь указано имя человека, который помогал Роману оформлять переводы.

Я прочитала его и почувствовала, как земля снова уходит из-под ног.

Это был не нотариус.

Это был управляющий отделением банка, где хранились деньги отца.

А через минуту мой телефон зазвонил. Звонил сам отец.

— Марина, — сказал он слабым голосом, — не возвращайся в дом одна. Я вспомнил, где Роман спрятал то, что может освободить ещё одного человека…

Через два месяца дело дошло до суда.

К тому времени Роман и Наталья уже не жили вместе. Роман обвинял её в жадности, Наталья его — в насилии, а их бывший адвокат передал следствию переписку, где они обсуждали продажу участка ещё до того, как отец заболел.

Банковский управляющий признался первым. Он подтвердил, что получал процент за переводы и заранее предупреждал Романа о проверках. Его показания окончательно доказали: деньги исчезали не из-за лечения, а по заранее составленной схеме.

Дом удалось вернуть через суд. Продажу участка отменили. Доверенности признали недействительными. Роман получил срок, Наталья — тоже, а нотариуса отстранили от работы до окончания отдельного разбирательства.

Я не присутствовала на каждом заседании.

Не потому, что мне было всё равно.

Просто я больше не хотела, чтобы моя жизнь вращалась вокруг их голосов.

Однажды Роман попросил встречи. Следователь разрешил короткий разговор в комнате для свиданий.

Он выглядел старше, чем в день моего приезда. Но я не почувствовала торжества.

— Ты могла просто забрать отца и уехать, — сказал он.

— Я и забрала.

— Зачем было уничтожать меня?

— Я тебя не уничтожала. Я перестала прикрывать то, что ты делал.

Он отвёл взгляд.

— Папа всё равно мой отец.

— Тогда почему он боялся услышать твои шаги?

Роман не ответил.

Перед уходом он сказал:

— Я изменюсь. Когда выйду, мы всё исправим.

Я долго смотрела на него через стекло.

— Исправлять нужно было в тот день, когда ты впервые поднял на него руку.

В больнице отец восстановился медленно. Он снова научился есть без тошноты, спать без включённого света и выходить во двор. Первые недели он просыпался от каждого скрипа двери.

Я перевезла его в небольшой домик возле города, где окна выходили на реку. Там не было маминых занавесок и старого сарая, зато была солнечная кухня и широкое крыльцо.

По утрам я работала за ноутбуком в комнате рядом, а отец поливал два куста смородины. Он всё ещё делал это слишком рано, в шесть часов, но теперь возвращался в дом и смеялся, когда я ворчала на него за холод.

— Привычка, — говорил он.

— Главное, чтобы не страх.

Он кивал.

Через три месяца ко мне подошла моя шестилетняя племянница Лиза. Она жила с матерью, но после расследования Наталья больше не могла использовать ребёнка как посредника.

Лиза держала рисунок.

На нём были мы втроём: дедушка, я и она. Над домом светило огромное жёлтое солнце, а у крыльца рос цветок с красными лепестками.

— Это ты нас спасла? — спросила она.

Я присела перед ней.

— Мы спасли друг друга.

— А дедушка больше не будет бояться?

Я посмотрела на отца. Он стоял у окна в чистой хлопковой рубашке и пытался застегнуть манжету.

— Не сразу, — сказала я. — Но теперь ему есть кого позвать.

Он услышал и улыбнулся.

Зимой выпал первый снег. Отец поставил на подоконник чашку с липовым чаем и долго смотрел, как белые хлопья закрывают следы на дорожке.

В тот же вечер мне пришло сообщение от Романа.

«Я всё понял. Дай мне последний шанс. Привези отца на встречу».

Я прочитала его дважды.

Потом ответила:

«Отец не обязан встречаться с человеком, которого боится. Я тоже не буду».

Он написал ещё несколько раз. Потом замолчал.

Я удалила переписку не из злости. Просто больше не хотела носить его голос с собой.

Через неделю отец попросил достать из шкафа тот самый шерстяной свитер. Я замерла, увидев его на вешалке. На воротнике всё ещё держалась маленькая медная булавка, которой мама когда-то закрепляла отцу шарф.

— Не надо, папа, — сказала я. — Он напоминает о плохом.

— Нет, доченька, — ответил он. — Теперь он напоминает, что ты меня увидела.

Он надел свитер поверх рубашки и вышел на крыльцо. Снег ложился ему на плечи, а он не прятался.

Я закрепила медную булавку на его воротнике.

И впервые за много месяцев отец не вздрогнул от моего прикосновения.

Он просто взял меня за руку.

— Я дома, — сказал он.

И в этот раз это было правдой.