ЧАСТЬ 4 — Я отказалась подписывать бумаги в своей квартире, и человек рядом со мной вдруг перестал улыбаться

ЧАСТЬ 4

…Елена закончила разговор и положила телефон экраном вниз.

Несколько секунд мы сидели молча.

За окном мокрый снег превращался в ледяную крупу, а в батарее снова щёлкала вода.

— Кто это? — спросила я.

— Аркадий Левин.

Я закрыла глаза.

Это имя вернуло меня в павильон на окраине Москвы, где пахло горячими прожекторами, гримом и мокрой фанерой. Аркадий был продюсером одного из фильмов, снятых в начале моей карьеры. Тогда он обещал помочь Борису с архивом, а потом исчез вместе с несколькими катушками.

— Он жив?

— Жив. И требует, чтобы вы передали ему все материалы. Утверждает, что именно ему Борис завещал права.

Я посмотрела на письмо в руках.

— Значит, Виктор отправил ему копию.

— Да. И, похоже, рассчитывал, что Аркадий поможет ему скрыть следы.

Телефон Виктора зазвонил на столе. Аппарат, оставленный для проверки, светился незнакомым номером.

Елена включила громкую связь.

— Где документы? — спросил мужской голос. — Ты обещал, что старуха подпишет сегодня.

Виктор молчал.

— Ты слышишь меня? Если архив попадёт к следователям, мы оба сядем.

Я почувствовала, как холод проходит по спине.

— Вы ошиблись номером, — сказала я.

На том конце повисла тишина.

— Наталья?

— Да.

— Вы ничего не понимаете. Я просто хотел поговорить.

— Тогда поговорим там, где разговор нельзя будет стереть.

— Вы разрушаете память о Борисе.

— Нет. Я не позволяю вам торговать ею.

Елена отключила связь.

На следующий день, в десять утра, мы приехали в следственный отдел. Пахло мокрыми пальто, бумагой и дешёвым кофе. Виктор сидел на скамье у кабинета, бледный и небритый. Рядом с ним никого не было.

— Где ваш адвокат? — спросила я.

Он поднял глаза.

— Он отказался.

— Почему?

— Сказал, что не будет защищать человека, который подделал медицинское заключение против собственной тёти.

Я не ответила.

Виктор встал.

— Наталья, дай мне пять минут.

— У тебя было три месяца.

— Я могу всё объяснить.

— Ты уже объяснил. На записи.

Его лицо дрогнуло.

Следователь включил запись ещё раз. Голос Виктора наполнил маленький кабинет.

«Если она не подпишет, вызовем врача и оформим недееспособность».

Виктор слушал, опустив голову. Когда запись закончилась, он прошептал:

— Я не думал, что это прозвучит так.

— А как должно было прозвучать?

Он не нашёл ответа.

Тогда я поняла главное: человеку иногда нужно услышать себя со стороны, чтобы впервые увидеть собственное лицо.

В тот же день выяснилось, что поддельное заключение передал Виктору Аркадий. Следователи нашли переписку, платежи и список материалов, которые они собирались продать. В списке стояли письма Бориса, фотографии с космодрома и несколько моих личных записей.

Через неделю суд избрал Виктору меру пресечения. Аркадия задержали позже, когда он пытался уехать из города.

Я не присутствовала на всех заседаниях.

Мне было достаточно знать, что документы говорят сами за себя.

Самым тяжёлым оказался не суд. Самым тяжёлым был мой кабинет.

Через три дня после обыска я вошла туда одна. На полке между книгами осталось светлое прямоугольное пятно — там раньше лежала коробка с письмами Бориса. Самой коробки не было. Её нашли у Виктора, но часть писем успела исчезнуть.

На столе лежала фотография: Борис в форме, я рядом, и у меня на голове смешная широкополая шляпа. Я подняла её и заметила на обороте короткую надпись: «Не бойся пустой комнаты. В ней лучше слышно себя».

Я поставила фотографию обратно.

Пустая комната больше не казалась угрозой.

Прошло два месяца.

Я переехала в небольшую квартиру ближе к парку. Не потому, что прежний дом стал плохим. Просто мне захотелось другого окна. Из нового было видно, как по утрам дворник собирает листья в большие бумажные мешки.

Елена помогла восстановить архив. Часть материалов вернули, часть удалось найти у коллекционеров. Я отказалась продавать их частным людям и передала копии в музей кино и в архив космонавтики.

По воскресеньям ко мне стала приходить соседская девочка Соня. Ей было девять лет, и она рисовала космические корабли с розовыми огнями.

— А вы правда снимались в кино? — спросила она однажды.

— Правда.

— Вам не страшно было, когда все на вас смотрели?

Я подумала.

— Иногда. Но ещё страшнее, когда человек перестаёт смотреть на себя.

Соня нахмурилась, а потом нарисовала меня рядом с ракетой. На рисунке у меня были огромные жёлтые ботинки.

— Это чтобы вы не улетели, — объяснила она.

Я рассмеялась впервые за много недель.

В марте пришло письмо от Виктора. Оно было коротким.

«Я всё понял. Позволь мне вернуться хотя бы на час. Я хочу извиниться лично».

Я держала лист у окна. За стеклом таял снег, и на карнизе блестели капли.

Елена позвонила.

— Вы ответите?

— Да.

— Что написать?

Я достала чистый лист.

— Передайте ему, что я не держу зла. Но возвращать его в свою жизнь не буду.

— Вы уверены?

— Впервые за долгое время — абсолютно.

Я написала это сама и отправила письмо.

Через несколько недель Виктор прислал ещё одно сообщение. Он просил хотя бы фотографию, хотя бы копию письма Бориса, хотя бы возможность объяснить, что он был в отчаянии.

Я не ответила.

Не из мести.

Просто некоторые двери закрываются не потому, что за ними ненависть. Иногда за ними наконец появляется тишина.

В начале апреля я разобрала старый ящик у входа. Среди квитанций, ключей и пуговиц нашла тот самый маленький латунный ключ с выцарапанной звездой. Он потемнел, но звезда всё ещё была видна.

Я повесила его на новую связку рядом с ключом от квартиры.

Соня увидела и спросила:

— От чего он?

Я сжала ключ в ладони.

— От двери, которой больше нет.

— Тогда зачем он вам?

Я посмотрела на солнечный прямоугольник на полу.

— Чтобы помнить: если дверь закрылась, это ещё не значит, что закончилась дорога.

В тот вечер я выключила свет в кабинете и задержалась у окна. Внизу шёл человек с букетом жёлтых нарциссов. Где-то далеко гудела машина. В доме напротив смеялись дети.

Я не чувствовала себя одинокой.

Я чувствовала себя свободной.

А маленькая латунная звезда на связке ключей тихо блеснула в моей ладони.