ЧАСТЬ 4

Маттео не успел договорить.

В библиотеке погас свет.

Габриэль рванул кресло назад, я схватила папку, а доктор Векки уронил пистолет. Он стукнулся о паркет и скользнул под шкаф.

Снаружи раздались крики.

— Никому не двигаться! — приказал незнакомый голос.

Маттео прижался к стене.

— Они не должны были знать о ней.

— О ком? — спросила я.

Он посмотрел на меня, и в его глазах впервые не было высокомерия.

Только страх.

Адвокат поднял диктофон.

— Я вызвал не полицию. Я позвонил федеральным следователям ещё утром. Но они не пришли из-за записи. Они пришли из-за банковских переводов.

Дверь выбили.

В библиотеку ворвались люди в бронежилетах. Маттео попытался закрыть собой шкаф, но один из них заломил ему руки.

— Маттео Романо, вы задержаны по подозрению в покушении, подделке медицинских документов и убийстве Антонио Романо.

— Вы не понимаете, — закричал Маттео. — Моя дочь у них!

— Ваша дочь в безопасном месте, — спокойно ответил следователь. — Её мать сама обратилась к нам две недели назад.

Маттео замер.

Так рухнул человек, который годами заставлял других дрожать одним взглядом.

Габриэль смотрел на брата молча.

— Ты использовал даже её, — сказал он.

— Я защищал её.

— Нет. Ты защищал власть.

Маттео дёрнулся, но наручники уже сомкнулись на его запястьях.

Доктор Векки опустил голову.

— Я подпишу признание, — прошептал он. — Только не отдавайте меня ему.

— Он больше никому ничего не отдаёт, — сказала я.

На следующий день состоялось заседание, которого Маттео так добивался. Он хотел объявить Габриэля недееспособным.

Вместо этого в зале включили запись.

Собственный голос Маттео прозвучал из динамиков глухо и отчётливо:

— Мне нужен не мёртвый брат. Мне нужен беспомощный брат.

Он слушал, опустив глаза.

Когда запись закончилась, судья спросила:

— Это ваш голос?

Маттео молчал.

— Я задала вопрос.

— Да, — выдавил он.

Одно слово.

И впервые оно не принесло ему власти.

Габриэль сидел рядом со мной. Под зелёным пледом с золотым якорем его ноги всё ещё казались неподвижными, но теперь врачи знали правду. Препарат постепенно выводили из организма. Восстановление должно было занять месяцы.

— Вы слышите себя? — спросил его адвокат.

Маттео поднял голову.

— Я делал то, что должен был.

— Нет, — сказал Габриэль. — Ты делал то, что хотел.

После заседания меня пригласили в комнату для свидетелей. На столе лежал мой телефон. На нём была запись с камер библиотеки: я поднимаю папку, Габриэль смотрит на меня, а Маттео признаётся.

— Почему вы сохранили копию? — спросила я.

— Потому что ваша жизнь теперь тоже изменилась, мисс Картер.

Я вернулась в дом через три дня.

Комната Габриэля была пустой. Кровать разобрали, лекарства убрали, медицинское кресло стояло у окна. На стене остался светлый прямоугольник там, где висела семейная фотография.

На полу лежал зелёный плед.

Я подняла его и увидела, что золотой якорь почти оторвался. Рядом с креслом нашлась латунная пластинка, которую мы так и не вернули на место.

Габриэль уехал в реабилитационный центр в тот же день.

Первую неделю он звонил мне каждый вечер.

— Вы не обязаны приходить завтра, — говорил он.

— Я знаю.

— Тогда почему приходите?

— Потому что вы всё ещё неправильно держите костыли.

Он смеялся. Сначала коротко и недоверчиво. Потом по-настоящему.

Через четыре месяца он сделал первый шаг.

Я стояла у стены, а рядом сидела его шестилетняя племянница София — дочь Маттео. Девочка рисовала цветными карандашами и всё время кусала жёлтый.

— Дядя Габриэль, ты опять упал, — сказала она.

— Я не упал. Я проверял пол.

— И пол прошёл проверку?

— С трудом.

София протянула ему рисунок. На нём были трое: Габриэль с костылями, я в белой форме и маленькая девочка между нами. Над ними висело кривое солнце.

— Это наш новый дом, — объяснила она.

Габриэль долго смотрел на бумагу.

— А где твой папа?

София задумалась.

— Он в месте, где люди учатся говорить правду.

Я отвернулась к окну, чтобы никто не заметил, как у меня дрогнули губы.

Маттео получил двадцать два года. Доктор Векки заключил сделку и отправился в тюрьму на семь лет. Совет компании распустили, счета заморозили, а имущество проверяли ещё несколько месяцев.

Я не радовалась этому.

Я просто перестала спасать людей от последствий их собственных решений.

Весной я уволилась из агентства и устроилась в реабилитационный центр. Там никто не спрашивал, почему я не похожа на телевизионную медсестру. Пациенты интересовались другим: умею ли я слушать, когда они злятся.

Я умела.

Габриэль основал фонд для людей, которых семьи пытались объявить беспомощными ради денег. Он больше не носил дорогих часов. На его руке появился простой кожаный ремешок, а в кабинете стоял тот самый старый плед.

Он научился ходить с тростью.

Не всегда уверенно.

Но самостоятельно.

Однажды в ноябре, когда за окном пошёл первый снег, мне пришло сообщение от неизвестного номера.

«Я изменился. Позволь мне увидеть тебя. Я могу всё исправить».

Я знала, кто написал.

Маттео получил право на один телефонный звонок.

Я показала сообщение Габриэлю.

Он прочитал его и вернул мне телефон.

— Ты хочешь ответить?

— Нет.

— Тогда не отвечай.

— А если он действительно изменился?

Габриэль посмотрел на снег за окном.

— Это его работа. Не твоя.

Я удалила сообщение.

Вечером София пришла ко мне с новой картинкой. На ней был жёлтый дом, большое окно и зелёный плед, развевающийся на ветру. Золотой якорь она нарисовала слишком большим.

— Чтобы его было видно издалека, — сказала девочка.

Я прикрепила рисунок к холодильнику, а плед сложила на спинку кресла. Латунную пластинку оставила рядом — теперь не как доказательство страха, а как напоминание о двери, которую мы однажды открыли.

Габриэль стоял у окна, опираясь на трость.

— Брайли, — позвал он.

— Да?

— Спасибо, что не испугались меня.

Я посмотрела на его ноги, потом на его лицо.

— Я испугалась.

— Правда?

— Конечно. Просто не позволила страху решить за меня.

Он улыбнулся.

За стеклом снег ложился на сад, на каменную дорожку и на старые следы шин. Дом, который когда-то казался мне клеткой, теперь был просто домом.

Я поправила зелёный плед, и золотой якорь поймал свет лампы.

На этот раз он больше никого не удерживал.