ЧАСТЬ 4

Этан попытался улыбнуться, но улыбка не удержалась на его лице.

— Уберите всех из дома, — сказал он охране.

Никто не двинулся.

Охранники стояли у дверей, глядя на мужчину с удостоверением и доктора Морозову. Впервые за много лет люди вокруг Этана не спешили исполнять его приказ.

Телефон директора банка всё ещё был у моего уха.

— Заморозьте перевод, — сказала я.

— Мы уже сделали это. Но часть средств успела уйти.

— Куда?

— На счёт компании, оформленной на ваше имя. А затем деньги перевели дальше.

Я посмотрела на Этана.

— На чей счёт?

Директор банка замолчал на секунду.

— На счёт фонда Хоторнов.

Маргарет подняла голову.

— Этого не может быть.

— Может, — сказала доктор Морозова. — Если фонд использовали для отмывания денег, а Клэр сделали формальным владельцем.

Этан резко повернулся ко мне.

— Ты не понимаешь, что делаешь. Если обнародуешь эти документы, пострадают сотни сотрудников.

— Ты снова говоришь о всех, кроме детей.

— Я пытаюсь защитить компанию.

— Нет. Ты пытаешься защитить себя.

Он шагнул ближе.

— Клэр, мы можем заключить соглашение. Ты получишь деньги, дом, долю. Я признаю детей. Мы всё оформим тихо.

— Ты уже предлагал мне тишину. Шесть лет назад.

— Тогда я был другим.

— Нет. Тогда ты просто ещё не боялся последствий.

Мужчина с удостоверением попросил Этана передать телефон. Тот отказался.

— Вам понадобится судебное распоряжение.

— Оно уже у нас.

В комнате послышались новые шаги. Вошли двое следователей и адвокат Этана, Роберт Хейл. Роберт держал кожаную папку, но даже не посмотрел на своего клиента.

— Роберт, скажи им, что это безумие, — потребовал Этан.

Адвокат снял очки.

— Я больше не могу вас представлять.

Этан застыл.

— Что?

— Я получил копии записей час назад. Вы скрыли от меня существование детей и переводы из фонда. Я не могу защищать вас, не нарушив закон.

— Ты работаешь на меня двадцать лет.

— Именно поэтому я знаю, когда человек просит меня защищать не ошибку, а систему лжи.

Этан сжал кулаки.

— Ты пожалеешь.

— Возможно. Но не настолько, как вы.

Следователь попросил всех отойти от стола. Один из его коллег подключил диктофон к колонкам бального зала.

Из динамика снова раздался голос Этана.

«Если Клэр узнает, что эмбрионы сохранили, она никогда не подпишет развод».

Я смотрела на него, пока звучала запись.

«Она будет требовать детей, долю компании и всё, что ей положено».

В тот момент Этан услышал себя со стороны.

Не как уверенный хозяин дома.

Не как человек, привыкший перекрывать чужие голоса.

А как мужчина, который обсуждал собственных детей, будто они были угрозой для его имущества.

Он медленно сел.

Ванесса стояла рядом, белая как свеча.

— Я спросила тебя, почему Клэр ушла, — сказала она.

— Ванесса, не сейчас.

— Ты сказал, что она была холодной и бесплодной.

— Я не хотел тебя потерять.

— Ты не хотел потерять удобную ложь.

Она сняла с пальца обручальное кольцо. Камень ударился о край стола.

— Я не буду рожать ребёнка человеку, который способен стереть четверых.

Этан прикрыл лицо рукой.

А я вдруг почувствовала не торжество.

Только усталость.

Все шесть лет я представляла этот момент. Думала, что буду кричать, плакать или требовать признания. Но когда правда наконец вышла наружу, мне хотелось лишь увести детей из этого дома.

Ной подошёл ко мне.

— Мы можем уйти?

— Конечно.

Я взяла его за руку. Лукас взялся за руку Эммы, а Софи положила свою коробку под мышку.

Перед выходом я оглянулась.

На каминной полке стояла фотография, сделанная в первый год моего брака с Этаном. Я была в светлом платье, он обнимал меня за плечи, а за нами сияла та самая огромная рождественская ель. Я сняла фотографию и перевернула её лицом к стене.

Не из мести.

Просто больше не хотела видеть женщину, которая всё ещё верила ему.

На улице ударил мороз. Снег хрустел под ботинками детей. У машины Софи остановилась и посмотрела на дом.

— Мама, а мы когда-нибудь вернёмся сюда?

— Нет, если сами не захотим.

— А папа?

Я присела перед ней.

— Он сделал много плохих выборов. Но это не значит, что ты обязана ненавидеть его.

— А любить?

— И любить ты тоже не обязана.

Она подумала и кивнула.

— Тогда я просто буду с тобой.

Я прижала её к себе.

Этой ночью мы вернулись в наш дом у моря. Он был маленьким по сравнению с особняком Хоторнов, но в нём пахло корицей, мокрыми варежками и горячим молоком. На кухонном окне висели бумажные звёзды, которые дети вырезали сами. Одна звезда была перекошена, другая разорвана, третья держалась на одном кусочке липкой ленты.

Я оставила их все.

Утром позвонил мой новый адвокат, Андрей Волков.

— Следствие подтвердило подделку вашей цифровой подписи, — сказал он. — Деньги возвращены. Также установлено, что Маргарет подкупила сотрудника клиники, а Этан подписал распоряжение о закрытии медицинского дела.

— Что им будет?

— Это решит суд.

Я посмотрела на детей, которые спорили из-за последнего блинчика.

— Хорошо.

— Вы не хотите подать отдельный иск?

— Подам. Не ради мести. Ради того, чтобы они больше не могли назвать моих детей несуществующими.

Через три недели Этана вызвали на допрос. Маргарет пыталась уехать из страны, но её задержали в аэропорту. Суд временно запретил Этану приближаться к детям без согласия психолога и опекуна.

Он звонил мне девятнадцать раз.

Я не отвечала.

На двадцатый раз пришло сообщение.

«Клэр, я хочу увидеть их. Я могу измениться. Пожалуйста, дай мне шанс».

Я прочитала его вечером, когда дети уже спали.

За окном шёл первый снег.

Я написала ответ и долго смотрела на экран.

«Шанс быть хорошим отцом начинается не с просьбы ко мне. Он начинается с ответственности за то, что ты сделал. Когда дети сами захотят встречи, я не стану им мешать. Но возвращаться в мою жизнь тебе некуда».

Я отправила сообщение.

Потом выключила телефон.

Прошло пять месяцев.

Я открыла небольшую юридическую консультацию для женщин, которых заставляли подписывать документы в страхе или одиночестве. По утрам я пила кофе у окна, пока дети собирались в школу. Ной научился играть на виолончели. Лукас строил из картона космические корабли. Эмма записывала в тетрадь всё, что хотела доказать миру. Софи рисовала нас пятерых под одной крышей.

На её последнем рисунке не было особняка.

Только маленький дом у моря, четыре жёлтых окна и серебряная снежинка над дверью.

В тот вечер я достала из шкафа коробку, которую Софи принесла на рождественский ужин. Внутри всё ещё лежала маленькая детская записка: «Для папы, если он станет добрым».

Софи увидела её у меня в руках.

— Ты выбросишь?

— Нет.

— Почему?

Я провела пальцем по неровным буквам.

— Потому что ты написала её с надеждой. Надежду не нужно выбрасывать. Просто иногда её приходится оставить в прошлом.

Она задумалась, а потом положила рядом свой новый рисунок.

— Тогда пусть хранится здесь.

Я поставила коробку на полку у окна.

Снаружи снег ложился на подоконник, и в лунном свете серебряная лента на крышке тихо блестела.

Когда-то я думала, что дети войдут в тот зал, чтобы разрушить Этана.

Но они пришли не за этим.