ЧАСТЬ 4 — Меня заковали в наручники у амбара рядом с тройняшками, но хозяин ранчо вдруг перестал верить своему управляющему

 

ЧАСТЬ 4

…Даниэль не сразу смог произнести это имя.

Он стоял у окна больничного коридора, сжимая телефон так сильно, что побелели костяшки пальцев.

— Моего отца, — наконец сказал он. — Виктор переводил деньги не только подрядчикам. Часть уходила человеку, который назывался его доверенным лицом.

— Ты знаешь, кто это?

Даниэль посмотрел на меня.

— Да. Это мой отец. Я был уверен, что он умер в тюрьме десять лет назад.

Я почувствовала, как усталость навалилась на плечи. За дверью палаты плакала Лили, а Мара укачивала Софию. Грейс спала у меня на руках и всё ещё держала рубиновый кулон.

Но дальше всё произошло быстро.

Шериф нашёл Виктора в служебном гараже, где тот пытался уничтожить коробки с документами. Бумаги успели обуглиться по краям, но подписи и номера счетов сохранились.

Виктора отвезли в участок.

Он звонил Даниэлю всю дорогу.

Сначала умолял.

Потом угрожал.

Потом снова умолял.

— Не отвечай, — сказал Даниэль, когда телефон зазвонил в шестой раз.

— Ты должен знать, что он скажет.

— Я слишком долго знал, что он говорит. Теперь хочу услышать, что он сделал.

Адвокат Виктора приехал на ранчо к восьми утра. Его лицо было раздражённым, а пальто покрывала мелкая снежная крупа.

— Мой клиент утверждает, что запись вырвана из контекста, — заявил он.

— Контекст лежит здесь, — ответил Даниэль и положил на стол выписки.

— Мы можем договориться.

— О краже денег?

— О недоразумении.

Даниэль подвинул ему папку.

— Тогда объясните недоразумение в суде.

Адвокат долго листал документы, затем закрыл папку.

— Я не буду представлять его дальше.

Виктор услышал это по телефону, когда Даниэль включил громкую связь в кабинете шерифа.

— Ты не можешь меня бросить! — закричал он. — Я спасал этот дом, когда все остальные разбежались!

Даниэль молчал.

— Скажи им, что Эмма всё придумала! Скажи, что она украла кулон!

Я сидела напротив, сложив руки на коленях. В комнате пахло кофе и мокрой формой. На стене тикали часы.

— Виктор, — произнесла я, — ты сам сказал, что кулон должен был стать доказательством.

На другом конце линии стало тихо.

До этой минуты он повторял свои обвинения так часто, что, кажется, сам начал в них верить. Но теперь услышал собственный голос со стороны.

— Я этого не говорил, — прошептал он.

Даниэль включил запись с амбара.

Виктор услышал себя: «Я не знал, что девочка его схватит».

Его дыхание стало тяжёлым.

— Вы записывали меня?

— Ты говорил перед камерой, — ответил Даниэль. — Не передо мной.

Виктор замолчал.

Через два дня следователи нашли человека, которому он переводил деньги. Это оказался отец Даниэля, живой и скрывавшийся под чужим именем в соседнем штате. Виктор помогал ему, потому что тот обещал вернуть старую землю и заставить сына продать ранчо.

Но отец Даниэля не вернулся в Милбрук.

Его задержали на вокзале.

Виктор получил обвинения в мошенничестве, подделке документов, попытке подставить меня и создании угрозы жизни детям. Даниэль не просил для него особого наказания.

Он просто передал следователям всё, что нашёл.

Когда мы вернулись домой, детская была холодной и пустой. Обогреватель заменили, камеры установили заново, а на стене всё ещё висела фотография Клэр в светлом платье.

Я открыла шкаф и увидела аккуратно сложенное розовое одеяло с маленькими жёлтыми утятами. В ту ночь оно осталось в детской, потому что я не успела его взять.

Даниэль долго стоял у кроваток.

— Я запер кулон в сейфе после смерти Клэр, — сказал он. — Мне казалось, если спрятать его, станет легче.

— Не стало?

— Нет. Я просто спрятал память вместе со страхом.

Он взял кулон у Грейс и повесил его возле фотографии жены, на небольшой деревянный крючок.

— Пусть дети растут рядом с тем, что напоминает о ней.

Через неделю Даниэль принёс мне конверт.

— Это компенсация.

Я покачала головой.

— Я не спасала их ради денег.

— Я знаю. Поэтому предлагаю не деньги. Официальную работу. Помощницей по уходу за детьми. С оплатой обучения и отдельной комнатой в доме для сотрудников.

Я посмотрела на конверт.

— А если я соглашусь, ты будешь считать, что купил мою преданность?

— Нет. Я буду считать, что впервые заплатил человеку за то, что он действительно сделал.

Я согласилась не сразу.

Сначала вернулась в закусочную и поговорила с Бетти.

— Ты уверена? — спросила она, протирая стакан.

— Нет.

— Хороший ответ. Значит, ты не идёшь туда с закрытыми глазами.

— Я просто хочу место, где дети будут в безопасности.

— Тогда иди. Но не забывай, что ты пришла туда не как спасённая девочка. Ты пришла как человек, который спас всех остальных.

Прошли месяцы.

Я начала учиться на вечерних курсах ухода за детьми. По утрам готовила кашу, проверяла температуру в комнатах и записывала, сколько молока выпила каждая девочка.

София перестала часто болеть.

Лили научилась смеяться, когда я звонила маленьким колокольчиком над её кроваткой.

Грейс всё ещё тянулась к красному камню на стене, но теперь кулон не был тайной. Он стал частью дома.

Даниэль тоже изменился.

Он больше не отдавал всё на откуп чужим людям. Сам проверял счета, сам разговаривал с няней, сам вставал ночью, если кто-то плакал.

Однажды в ноябре выпал первый снег. Мы сидели на кухне, а дети возились на ковре с деревянными кубиками.

— Папа, — вдруг сказала София, хотя это было её первое слово, — Эмма.

Даниэль замер с чашкой в руке.

— Она сказала твоё имя, — прошептал он.

Я улыбнулась, но глаза защипало.

— Возможно, она просто повторила за тобой.

— Нет. Я говорил «Эмма» каждый день.

В тот вечер я нашла под дверью письмо без обратного адреса. Внутри была короткая записка от Виктора.

«Ты могла бы получить гораздо больше. Вернись и скажи, что ошиблась. Я всё исправлю».

Я перечитала её дважды.

Потом положила лист в камин.

Даниэль стоял рядом.

— Ты хочешь ответить?

— Уже ответила.

— Что ты написала?

Я посмотрела на огонь.

— Ничего. Иногда молчание — единственное честное слово.

В тот же вечер я вошла в детскую. За окном падал снег, мягко оседая на подоконнике. Три девочки спали, каждая в своей кроватке. На стене рядом с фотографией Клэр мерцал рубиновый кулон.

Я поправила одеяло Софии, убрала с лица Лили светлую прядь и поцеловала Грейс в лоб.

Потом сняла с крючка своё старое пальто — то самое, которым укрыла их в амбаре. Оно было испорчено холодом, пахло дымом и соломой, а на рукаве остался маленький след от детской слюны.

Я не выбросила его.

Теперь оно висело у двери детской, рядом с тёплыми пледами, как напоминание о ночи, когда все решили, что я пришла украсть чужую жизнь.

А я впервые поняла, что нашла свою.

В комнате тихо звонил маленький колокольчик.

И дети спали в тепле.