ЧАСТЬ 4 — Я узнала, что наша гостиничная дверь была ловушкой, когда Грант посмотрел на меня — и его рука дрогнула

ЧАСТЬ 4

Я не успела спросить, в какой суд он вошёл.

Эван бросился к двери.

Грант ударил его рукояткой оружия в плечо, и тот рухнул на колени. Охранники Эвана подняли руки, когда в номер ворвались сотрудники полиции.

— Не трогайте Кросса! — крикнул Грант. — Он организовал нападение на квартиру и похищение свидетелей.

— Похищение? — переспросил один из полицейских.

Я протянула ему телефон.

— Здесь запись. И вся переписка.

Эван смотрел на меня снизу вверх. На его губе выступила кровь.

— Ты не понимаешь, что делаешь.

— Впервые понимаю.

Ему надели наручники.

Грант сразу набрал начальника охраны.

— Найдите Мэй. Сейчас.

Ответ пришёл через минуту. Мэй действительно была в безопасности. Незнакомый мужчина вывел её из подвала за несколько минут до приезда полиции.

Это был мой отец.

Грант положил телефон на стол.

— Он в здании суда на Западной улице.

— Почему он сам туда пришёл?

— Чтобы передать оригиналы документов прокурору.

— И почему ты не знал?

— Потому что он не доверял мне.

Это было больнее, чем я ожидала.

Через сорок минут мы сидели в маленькой комнате для допросов. На столе стоял бумажный стакан с остывшим кофе, а под потолком гудела лампа.

Эвана посадили напротив. Рядом находился его адвокат, но тот почти не смотрел на клиента.

Прокурор включил запись из моей квартиры.

Эван услышал собственный голос.

«Она не знает, что её отец жив».

Он сначала усмехнулся.

Потом перестал.

Запись продолжалась: угрозы, суммы, имена Хейлов, подробности нападения на мой дом. Каждый раз, когда звучало его спокойное объяснение, он опускал взгляд всё ниже.

— Вы признаёте голос? — спросил прокурор.

— Это смонтировано.

— Тогда почему на видео вы произносите те же слова?

Эван посмотрел на меня.

— Клэр, я пытался сохранить компанию.

— Вы пытались сохранить власть.

— Твой отец бросил тебя.

— Он позволил мне жить, пока вы использовали меня как приманку.

— Я мог дать тебе всё.

— Вы даже не дали мне правду.

Адвокат наклонился к Эвану.

— Не отвечайте больше.

Эван резко повернулся к нему.

— Вы обещали, что дело развалится.

— После этой записи я больше не ваш адвокат.

Это был первый раз, когда Эван понял: контроль ушёл от него окончательно.

Следующей была комната хранения вещественных доказательств.

На металлическом столе лежали вещи из моей квартиры: перевёрнутая рамка, разбитая лампа, осколок зеркала и записка, прибитая над кроватью.

На ней было всего четыре слова: «Грант отдаст всё, что любит».

Я долго смотрела на пустое место на снимке, где раньше стояла фотография отца. Нападавшие забрали её, но оставили рамку.

Грант стоял рядом.

— Я должен был рассказать тебе раньше.

— Да.

— Я думал, что если ты будешь злиться на меня, то останешься рядом, где я смогу тебя защитить.

— Это не защита, Грант.

— Я знаю.

Он не просил прощения. Не оправдывался. Просто впервые позволил мне увидеть, насколько сильно боялся потерять человека, которого привык считать своей слабостью.

Через два дня мы встретили моего отца в закрытом кабинете прокурора.

Его звали Томас Беннет. Волосы поседели, лицо стало худым, но пальцы всё ещё пахли машинным маслом, когда он протянул мне руку.

Я не обняла его.

— Ты умер, — сказала я.

— Я знаю.

— Я приходила на твою могилу.

— Я стоял за деревьями.

— И не подошёл?

— Если бы подошёл, Хейлы нашли бы тебя.

Я ударила его ладонью по груди. Он не отступил.

— Ты мог хотя бы написать.

— Любое письмо стало бы твоим приговором.

Я плакала не от радости. Радость пришла позже, маленькая и осторожная, когда он рассказал, как тайно следил за мной и почему не доверял Гранту.

Грант передал прокурору все счета, маршруты и записи охраны. Через неделю Эван заключил соглашение со следствием и назвал имена людей семьи Хейлов.

Гранта тоже допрашивали.

Он не пытался избежать ответственности за свои преступления. Часть его незаконных операций закрыли, часть активов арестовали, а остаток компании передали в независимое управление до оформления моего права собственности.

Я не стала руководить империей.

Я продала большинство активов и открыла службу защиты свидетелей. Мэй стала её первым сотрудником.

Через три месяца я переехала в маленький город у озера. В моём новом кабинете стоял деревянный стол, на подоконнике рос базилик, а по утрам я сама варила кофе, не проверяя, кто вошёл в здание раньше меня.

Отец поселился неподалёку. Мы учились разговаривать медленно.

Однажды зимой он спросил:

— Ты всё ещё злишься?

Я посмотрела на снег за окном.

— Иногда.

— А иногда?

— Иногда я просто скучаю по тому, кого потеряла, даже если он всё это время был жив.

Он кивнул и не стал спорить.

Грант не звонил почти четыре месяца.

Потом в мой почтовый ящик пришло письмо без обратного адреса. Внутри лежала фотография пустого гостиничного номера и короткая записка: «Я продал дом. Если ты захочешь, у тебя будет место в нём».

Я долго держала бумагу в руках.

Потом написала ответ.

«Мне больше не нужно место рядом с тобой. Но я благодарна, что однажды ты всё-таки открыл дверь».

Я не отправила письмо по почте. Передала его через адвоката.

В тот вечер отец помогал мне собирать шкаф. Мэй спорила по телефону с новым охранником, а на кухне горел чайник.

Я нашла в кармане старого пальто кожаную папку. Медная застёжка всё ещё была исцарапана полумесяцем.

Я закрыла её и положила на полку, рядом с фотографией, которую отец вернул мне спустя месяц.

За окном падал первый снег.

Я больше не ждала, что кто-то откроет дверь за меня.

На этот раз я сама повернула ключ.