ЧАСТЬ 4

Грант позвонил через три минуты после того, как Марина закончила фразу.

Телефон лежал между нами на белой простыне и дрожал от вибрации.

— Не отвечайте, — сказала Марина.

Но я уже нажала на экран.

— Где ты? — спросил Грант.

В его голосе не было тревоги. Только раздражение человека, у которого сорвалась важная встреча.

— В больнице.

— Я знаю. Ты должна немедленно подписать отказ от претензий.

— А если не подпишу?

— Тогда дети перейдут под временное управление службы опеки. Ты сама дала им повод считать тебя нестабильной.

Я закрыла глаза.

В палате пахло лекарствами, молоком и горячим пластиком от аппарата у стены. Три серебряных колокольчика на бумажной погремушке едва слышно звякнули.

— Это ты подал заявление? — спросила я.

— Я защищаю наших детей.

— Ты назвал меня неспособной матерью, когда я лежала без сознания.

— Ты не понимаешь, как это выглядит.

— Теперь понимаю.

— Елена, не испытывай моё терпение.

— Оно уже закончилось.

Я отключила телефон.

Марина сразу набрала другой номер.

— Подтверждено, — сказала она. — Администратор получил перевод. Да, мы передаём материалы следователю.

Доктор Белова стояла у окна и смотрела на коридор, где двое людей Гранта пытались пройти к отделению новорождённых.

— Их не пускают, — сказала она. — Охрана вызвала полицию.

Через несколько минут в палату вошла женщина в форме службы опеки. Её звали Софья Карпова. Она держала папку обеими руками, словно понимала, что внутри неё сейчас лежит чья-то судьба.

— Госпожа Морозова, я обязана задать вам несколько вопросов.

— Задавайте.

— Вы понимаете, где находитесь?

— В городской клинической больнице, в отделении интенсивной терапии.

— Знаете дату?

Я назвала её.

— Знаете имена детей?

— Лев, Михаил и Артём.

Софья посмотрела на Марину.

— Их отец утверждает, что вы не помните сыновей.

— Я помню их первый крик. И то, как у Льва дрожала левая рука. У Михаила на пятке родимое пятно. Артём перестаёт плакать, если слышит тихий звон.

Колокольчики будто ответили мне с тумбочки.

Софья опустила взгляд.

— Я видела заявление. Оно составлено слишком быстро.

В коридоре раздался мужской голос:

— Я отец этих детей и требую доступа!

Это был Грант.

Он ворвался в палату без разрешения, за ним шёл его адвокат. На лице Гранта ещё сохранялась привычная уверенность, но серебряная булавка на его лацкане дрожала вместе с грудью.

— Ты не имеешь права быть здесь, — сказала я.

— Я имею право на своих сыновей.

— После того как отказался от меня у дверей реанимации?

— Это личное.

— Нет. Это уже доказательство.

Марина включила планшет.

На стене заиграла запись.

Грант услышал собственный голос: «Если она не выживет, всё станет проще».

Он замер.

Врач, администратор, сотрудница опеки и даже его адвокат смотрели на экран. Затем прозвучала вторая фраза: «Дети — расходы».

Грант медленно повернулся к адвокату.

— Вы сказали, что записи нет.

— Я сказал, что не знал о ней.

— Вы должны были проверить!

— Я больше не могу вас представлять в вопросе опеки.

— Что?

Адвокат снял очки.

— После этой записи я обязан заявить о конфликте интересов. И о возможном сокрытии имущества.

Грант открыл рот, но впервые не нашёл слов.

Софья закрыла папку.

— До выяснения обстоятельств дети остаются с матерью. Господин Холлоуэй, вам запрещено приближаться к отделению без разрешения.

— Вы не понимаете, кто я.

— Понимаю, — спокойно сказала она. — Именно поэтому проверка будет полной.

Полиция вывела его из палаты.

Но на этом всё не закончилось.

В тот же вечер следователь обнаружил, что Грант перевёл часть средств на счёт женщины, которой писал из больницы. Её звали Виктория Ланская. Она была не просто любовницей. Она являлась директором компании, через которую Грант выводил деньги из семейного бизнеса.

Защитное соглашение моей матери сработало полностью.

Доля, о которой я ничего не знала, дала мне право потребовать аудит. А запись доказала, что Грант пытался признать меня недееспособной, чтобы получить контроль над ней.

Его счета заморозили до завершения расследования.

На следующее утро администратор больницы пришёл ко мне с опущенной головой.

— Я подписал документы по указанию Гранта.

— Вы лишили меня доступа к собственным детям.

— Мне заплатили.

— Теперь вам придётся объяснить это следователю.

Он кивнул и впервые перестал оправдываться.

Через две недели суд временно лишил Гранта права единолично распоряжаться детьми и назначил ему встречи только под наблюдением. Его компании начали распадаться одна за другой, когда партнёры узнали о проверке.

Я не радовалась этому.

Я просто перестала спасать человека от последствий его поступков.

Грант ещё несколько раз пытался вернуть контроль. Сначала прислал цветы. Потом предложил мировое соглашение. Затем написал, что скучает по семье.

Я не отвечала.

В последнюю ночь перед выпиской я впервые сама подняла сыновей на руки. Они были крошечными, тёплыми и настоящими.

Колокольчики на погремушке тихо звенели над их кроваткой.

Через четыре месяца мы переехали в небольшой город у реки. Я сняла светлую квартиру над библиотекой и начала работать консультантом в фонде, который помогал матерям, оказавшимся без защиты после тяжёлых родов.

По утрам я открывала окно. По вечерам раскладывала на полу три маленьких пижамы и спорила с сыновьями, кто первым будет чистить зубы.

Лев научился ходить раньше всех. Михаил рисовал на стенах. Артём всё ещё успокаивался от звона трёх колокольчиков.

Однажды в ноябре выпал первый снег.

Мы стояли у окна, и мой старший сын прижал ладонь к стеклу.

— Мама, папа придёт?

Я присела рядом.

— Он может прийти только с разрешения и только если будет вести себя спокойно.

— А ты его пустишь?

Я посмотрела на белый двор, на следы прохожих и на отражение нашей маленькой семьи в окне.

— Я пущу в нашу жизнь только тех, кто не заставляет нас бояться.

Лев кивнул, будто понял больше, чем мог сказать.

В тот вечер пришло последнее сообщение от Гранта.