ЧАСТЬ 4 — Я нашла Джио у закрытого семейного дома после его страшного открытия — и увидела, как он перестал отвечать на мои звонки

ЧАСТЬ 4

И Джио понял, что предательство пришло к нему не из прошлого, а прямо из комнаты, где мы стояли.

— Томас? — спросил он.

Женщина на телефоне подтвердила:

— Подпись оформлена от вашего имени, но доверенность заверял адвокат Томас Рид. Сделка назначена на девять утра.

Я взглянула на часы.

Было без двадцати четыре.

У нас оставалось пять часов.

Вивьен сидела на полу, прижавшись спиной к стене. На белом халате темнели пятна чая, а на пальцах блестела тонкая золотая цепочка от ключа.

— Позвони Томасу, — сказал Джио.

— Он не ответит.

— Позвони.

Она достала телефон. Руки у неё тряслись.

— Томас, это я.

Из динамика сразу донёсся его раздражённый голос:

— Почему ты открыла архив?

Джио медленно поднял голову.

— Он знал, — прошептал он.

Я включила громкую связь.

— Томас, сделка отменяется, — сказала Вивьен.

— Не отменяется. Ты уже подписала всё необходимое.

— Там есть запись Леонарда.

На линии наступила пауза.

— Ты должна была уничтожить её.

Вивьен закрыла глаза.

Джио побледнел.

— Ты слышала? — спросил он.

— Да.

— Он только что признался.

Я нажала кнопку записи на телефоне.

— Томас, повтори, что именно я должна была уничтожить.

— Не играй со мной, Эмма. Если Джио узнает о трасте, он заберёт дом, а ты останешься ни с чем.

— Я уже всё знаю.

— Тогда ты понимаешь, что у тебя нет выбора.

— Выбор есть всегда. Просто иногда за него приходится отвечать.

Томас отключился.

Вивьен уронила телефон на пол.

— Он бросит меня, — сказала она.

— Ты бросила Джио двадцать один год назад, — ответил я? Wait narrator female, must fix: «ответила я». Need no contradiction.

Я остановилась рядом с ней.

— Ты выбрала его страх, потому что тебе было удобнее жить с ним, чем с правдой.

— Я думала, что смогу всё исправить.

— Но не пыталась.

В пять утра мы приехали к нотариусу, который принял архивные документы. За окнами серел рассвет, на стекле дрожали капли дождя. Джио держал кассету в пластиковой коробке. Компас лежал поверх неё, словно маленький медный страж.

Нотариус прослушал запись дважды.

— До открытия сделки я направлю запрет на регистрацию, — сказал он. — Но понадобится заявление в полицию.

— Я подам, — сказал Джио.

Вивьен сидела рядом, бледная и молчаливая.

— И я, — прошептала она.

Джио посмотрел на неё.

— Ты будешь свидетельствовать против Томаса?

Она кивнула.

— Да.

— Почему сейчас?

Вивьен долго смотрела на свои руки.

— Потому что впервые услышала не то, что хотела помнить, а то, что сказала на самом деле.

Через два часа Томаса задержали у регистрационной палаты. Он пытался улыбаться, пока его адвокат объяснял, что всё можно решить мирно.

— Мисс Дрейк, — сказал адвокат, — не стоит превращать семейную ошибку в преступление.

— Семейная ошибка не подделывает голос умершего человека.

Томас повернулся к Джио.

— Ты правда собираешься уничтожить собственную сестру?

— Нет, — ответил Джио. — Я просто перестану спасать её от последствий.

Вивьен впервые заплакала.

Не громко. Без красивых слов. Просто закрыла лицо ладонями, и её плечи затряслись.

Позже в кабинете следователя нам включили первую поддельную запись. На ней звучал голос Леонарда, похожий до мурашек.

«Джио мне никто».

Я видела, как он стиснул зубы.

Потом следователь включил настоящую запись. Два голоса сравнили. В подделке слышались едва заметные провалы между словами, механические щелчки, неестественная пауза перед именем Джио.

— Вы слышите? — спросил следователь.

Джио кивнул.

— Я слышу, как меня лишали отца.

Томас больше не улыбался.

Суд начался через три месяца. К тому времени экспертиза подтвердила подделку, банковские переводы связали Томаса с Вивьен, а нотариус признал доверенность недействительной. Дом вернули Джио, но он не стал праздновать.

В день заседания он стоял у окна суда и смотрел на голые ветви.

— Ты хочешь оставить себе дом? — спросила я.

— Не знаю.

— Это нормально.

— Я думал, что если узнаю правду, мне станет легче.

— Правда не всегда лечит сразу.

— А что лечит?

Я посмотрела на медный компас у него на запястье.

— Когда больше не приходится каждый день доказывать, что ты достоин любви.

Томаса признали виновным в подделке документов и мошенничестве. Вивьен получила условное наказание и обязалась вернуть деньги, но самое тяжёлое наказание для неё началось ещё до решения суда: дом, который она пыталась удержать любой ценой, стал местом, где больше никто ей не верил.

Через неделю Джио пришёл туда один.

В гостиной всё осталось почти так же. Часы на камине остановились на половине четвёртого. На стене висел портрет Леонарда. А в комнате Вивьен стоял пустой шкаф.

На полке лежала единственная оставленная фотография: Джио в девять лет, в слишком большой школьной форме, рядом с матерью. На снимке его мать улыбалась, а маленький Джио держал в руке тот самый медный компас.

Он взял фотографию, прижал к груди и сел на пол.

Я не стала говорить, что всё закончено.

Некоторые вещи заканчиваются только на бумаге.

Прошло четыре месяца.

Джио продал большой дом, а деньги из траста направил на восстановление приюта, где когда-то работала его мать. Сам он переехал в небольшой город у моря и открыл мастерскую по ремонту старых навигационных приборов.

Каждое утро он поднимал металлические жалюзи, ставил на плиту чайник и записывал в журнал три вещи, за которые был благодарен.

Сначала там появились простые слова: «сон», «горячий хлеб», «тишина».

Потом: «звонок Эммы», «мальчик у окна», «запах дождя».

Однажды я приехала к нему с сыном моей соседки, десятилетним Матео. Мальчик долго рассматривал компас, который Джио положил на рабочий стол.

— Он правда показывает дорогу? — спросил ребёнок.

— Иногда, — ответил Джио.

— А если потерялся?

Джио улыбнулся.

— Тогда сначала нужно остановиться.

Матео задумался, потом достал из кармана рисунок. На нём был нарисован маленький дом, море и круглая медная стрелка.

— Это тебе, — сказал он. — Чтобы ты не забывал, где живёшь.

Джио долго смотрел на рисунок.

— Спасибо.

В тот вечер ему пришло сообщение от Вивьен.

«Я вернула первую часть денег. Томас согласился на сделку с обвинением. Я знаю, что не заслуживаю твоего ответа, но хочу приехать. Хотя бы на десять минут».

Джио прочитал сообщение дважды.

Потом положил телефон экраном вниз.

— Ты не ответишь? — спросила я.

— Ответил.

Он показал экран.

Там было всего несколько слов: «Я желаю тебе выздороветь. Но возвращаться в мою жизнь я тебя не пущу».

— Не слишком жестоко? — спросила я.

— Нет. Жестоко было бы снова открыть дверь и сделать вид, что ничего не случилось.

За окном пошёл первый снег. Крупные хлопья ложились на подоконник и таяли возле стекла.

Джио взял компас, протёр его мягкой тканью и прикрепил к связке ключей от мастерской. Теперь он носил его не как доказательство прошлого, а как вещь, которая принадлежала ему.

— Эмма, — сказал он, — ты тогда на лестнице сказала, что если я уйду, они расскажут мою историю за меня.

— Помню.

— Я понял кое-что ещё.

— Что?

Он посмотрел на заснеженную улицу.

— Иногда нужно уйти. Но не от себя.

Я ничего не ответила.

В мастерской пахло горячим металлом, чаем и свежей древесиной. На стене висел рисунок Матео. На столе лежала фотография его матери. А рядом тихо блестел медный компас, который много лет показывал Джио не путь домой, а путь обратно к самому себе.

Стрелка наконец остановилась.

И впервые Джио не боялся, куда она указывает.