ЧАСТЬ 4 — После ночи с любовницей я вернулся домой, но пустая детская заставила моего телохранителя побледнеть

ЧАСТЬ 4

К моему дому он направлялся через двадцать минут.

Я узнал голос сразу.

Это был Маркус Вейл — бывший бухгалтер моего отца, человек, которого все считали погибшим в пожаре на складе. Он позвонил ещё раз, когда я вышел из палаты.

— Не приезжай за мной, — сказал Маркус. — Я сам привезу документы.

— Куда?

— В дом Ридов. Туда, где вы оба научились молчать.

Эмили услышала его через открытую дверь.

— Я поеду с тобой.

— Нет.

— Ты больше не решаешь за меня.

Я замолчал.

Впервые за много лет я не стал спорить.

— Хорошо.

Дэниел встретил нас у машины. Он увидел Эмили, Томаса и детей, но ничего не спросил. Только снял с себя пиджак и накрыл им переносную колыбель Грейс от дождя.

Мы вернулись в поместье в 8:36 утра.

В доме уже стояли три чёрные машины полиции и фургон следственной группы. Ричард Мейс приехал раньше нас. Он разговаривал с двумя следователями у крыльца, держа руки на виду.

— Я не буду представлять его интересы, — сказал он, когда я подошёл. — Моя обязанность теперь — защищать Эмили и детей.

— Ты предаёшь меня?

— Нет. Я прекращаю помогать тебе предавать себя.

Эта фраза ударила сильнее, чем я ожидал.

Из дома донёсся звон разбитого стекла.

Дэниел бросился внутрь. Я за ним.

В кабинете отца стоял Маркус Вейл. Он был худым, седым и держал в руках потрёпанную бухгалтерскую книгу, перевязанную медным шнуром.

На полу лежала разбитая рамка с фотографией моего отца.

— Я думал, ты умер, — сказал я.

— Это было взаимно.

Маркус положил книгу на стол.

— Здесь записи о перевозках, платежах и людях, которых твой отец заставил исчезнуть. Но главное — страница от двенадцатого ноября.

Я не хотел подходить.

Эмили встала рядом со мной.

— Прочитай.

Маркус открыл книгу.

— «Томас Картер устранён. Исполнитель: Джексон Рид. Свидетель: Маркус Вейл».

Эмили повернулась ко мне.

— Ты убил его?

— Нет.

— Но твой отец записал, что это сделал ты.

— Он хотел, чтобы я стал виновным. Я вывез Томаса живым, но оставил его без имени и документов. Я думал, что спасаю его. Потом понял, что если он вернётся, отец убьёт его снова. Я боялся.

Маркус кивнул.

— А потом Джексон унаследовал всё. И продолжил пользоваться тем же страхом.

В этот момент следователь взял книгу.

— Маркус Вейл, вы готовы дать показания?

— Да.

— Джексон Рид, вы понимаете, что эти документы могут быть использованы против вас?

Я посмотрел на Эмили.

Она держала Ноя на руках. Его маленький кулак цеплялся за край её свитера.

— Понимаю.

Я поставил подпись под протоколом.

Через час меня посадили в комнату для допросов.

На столе стоял диктофон.

Следователь включил запись, которую Эмили услышала в клинике.

«Пока она считает отца мёртвым, она останется рядом со мной».

Мой голос звучал спокойно. Уверенно. Почти деловито.

Я слушал самого себя и вдруг понял: страшнее всего не то, что я сказал это двенадцать лет назад. Страшнее — я ни разу не остановился, чтобы спросить себя, правда ли я изменился.

— Это ваши слова? — спросил следователь.

— Да.

— Вы признаёте, что скрывали Томаса Картера от собственной жены?

— Да.

— Вы признаёте, что использовали сведения о его местонахождении для укрепления положения семьи Ридов?

Я закрыл глаза.

— Да.

После этого всё покатилось быстро.

Полиция изъяла архивы моего отца.

Трое старых партнёров попытались вывести деньги из фондов и были задержаны ещё до вечера.

Ванесса дала показания о гостиничном номере и передала переписку, где я обещал ей новую квартиру, если Эмили «перестанет мешать».

Я не злился на неё.

Она просто первой перестала прикрывать человека, которым я притворялся.

К вечеру Ричард Мейс сообщил, что суд разрешил Эмили временно жить с детьми отдельно, а её доля в благотворительном фонде стала неприкосновенной.

Я позвонил ей из участка.

— Я не прошу тебя вернуться, — сказал я.

— Хорошо.

— Я хочу увидеть детей.

— Когда суд разрешит. Не раньше.

— Я понимаю.

Пауза длилась долго.

— Джексон, — сказала она, — ты наконец говоришь правду только потому, что больше не можешь заставить всех молчать.

— Знаю.

— Но это всё равно лучше, чем новая ложь.

Она отключилась.

Через три дня я вернулся в дом под подписку о невыезде. Дом был огромным, но казался меньше пустой комнаты.

В детской стояли две кроватки.

В одной лежал забытый погремушечный колокольчик. В другой — кремовый плед Грейс. На полке сохранилась фотография Эмили, беременной и смеющейся, хотя я тогда опоздал на съёмку почти на час.

Я поднял с пола розовый носок.

Тот самый.

Сначала я хотел положить его в ящик, но остановился. Запах детского порошка всё ещё держался в ткани. Я прижал носок к ладони и впервые позволил себе заплакать.

Не от страха потерять власть.

От понимания, сколько всего я уже потерял.

Через шесть недель суд разрешил мне короткие встречи с детьми под наблюдением.

Эмили сняла небольшую квартиру в другом городе, рядом с клиникой, где работала её сестра. Томас жил в соседней комнате и учился заново ходить после старой травмы.

В первый день я пришёл с деревянной игрушкой — маленьким поездом без острых углов.

Ной схватил его обеими руками.

Грейс смотрела на меня серьёзно, будто пыталась решить, можно ли мне доверять.

Я сел на ковёр.

— Привет, — сказал я. — Я ваш папа. Я буду учиться быть им правильно.

Эмили стояла у окна.

— Не обещай им того, чего не знаешь.

— Тогда я обещаю только приходить, когда мне разрешат.

Она кивнула.

Это было не прощение.

Но это было начало.

В следующие месяцы я продал дом в Вестчестере и передал большую часть денег в фонд имени Томаса Картера. Не чтобы купить прощение. Просто потому, что впервые деньги должны были служить не страху.

Я переехал в маленькую квартиру недалеко от детского сада. По утрам сам варил кофе, сам отвечал на письма и два раза в неделю ездил на встречи с адвокатами и следователями.

На стене у меня висел рисунок Грейс.

На нём были четыре фигурки, соединённые кривой жёлтой линией. Эмили сказала, что это дорога домой.

Однажды выпал первый снег.

Я стоял у окна и слушал, как трамвай звенит на перекрёстке. В кармане лежал старый серебряный зажим для галстука. Я больше не носил его на одежде, но не мог выбросить. Эмили подарила его мне в тот день, когда родились дети. На обратной стороне была выгравирована дата их рождения.

Телефон зазвонил.

Сообщение пришло от Эмили.

«Я нашла твою записку. Если хочешь, можешь сегодня прийти на ужин. Только без охраны и без попыток говорить о прошлом».

Я перечитал его дважды.

Потом ответил: «Приду. И буду слушать».

Через минуту пришло ещё одно сообщение — от Ванессы.

«Ты всё потерял. Но я могу помочь вернуть прежнюю жизнь. Встретимся».

Я посмотрел на экран, затем удалил сообщение.

Не потому, что ненавидел её.

Потому что прежняя жизнь больше не была той, которую я хотел вернуть.

Вечером Эмили открыла дверь. Ной сидел у неё на руках, Грейс ползала по ковру. На столе остывал суп, а возле тарелки лежал маленький жёлтый карандаш.

— Ты пришёл вовремя, — сказала Эмили.

— Я учусь.

Она отошла, пропуская меня внутрь.

Я снял пальто и повесил его у двери. Серебряный зажим выскользнул из кармана и упал на пол.

Грейс тут же поползла к нему.

Я поднял его раньше, чем она успела взять.

На гладком металле отражился свет из окна, а рядом на стене висел её кривой детский рисунок — четыре фигурки и жёлтая дорога, ведущая не назад, а вперёд.

Я положил зажим в ящик и закрыл его.

На этот раз — не чтобы что-то спрятать.

А чтобы наконец перестать жить прошлым.