ЧАСТЬ 4

…Связь оборвалась.

Я ещё несколько секунд держала телефон у уха.

Лукас смотрел на меня, и в его глазах впервые не было раздражения. Только страх.

— Кто это был? — спросил он.

— Ты знаешь?

— Нет.

Мира забрала у меня телефон.

— Номер скрыт. Но голос могли изменить. Это не инвестор.

— Тогда кто?

Лукас сделал шаг назад.

— Кловер, поезжай домой. Мы разберёмся без паники.

— Мы больше ничего не разбираем вместе.

— Ты не понимаешь. Если сейчас устроишь скандал, пострадают все.

— Пострадаешь ты.

Он резко побледнел.

Мира позвонила в службу безопасности компании и коротко сообщила о подделке документов. Потом связалась с банком, чтобы остановить переводы. Через пять минут телефон Лукаса начал звонить.

Он посмотрел на экран и не ответил.

Звонок повторился.

Потом ещё один.

— Это председатель совета, — сказала Мира.

— Я знаю.

— Возьмите трубку.

— Что я скажу?

— Правду.

Лукас сжал телефон так сильно, что побелели костяшки.

— Вы не имеете права вмешиваться в наши личные дела.

— Вы сделали их деловыми, когда подделали подпись руководителя проекта.

Он отвернулся и всё-таки ответил.

— Да, я сейчас на вокзале… Нет, Кловер ничего не… Это недоразумение…

Мира включила громкую связь.

Из телефона раздался холодный голос председателя:

— Мы слышали запись. Ваша должность приостановлена до окончания расследования. Не приближайтесь к офису и не связывайтесь с инвесторами.

— Вы не можете просто так меня уволить!

— Мы можем временно отстранить вас. А дальше решение примет совет.

— Кловер всё разрушает из-за личной обиды!

Я посмотрела на его отражение в чёрном экране телефона.

Мира нажала кнопку воспроизведения.

И вокзал снова услышал его голос.

«Кловер любит считать себя умной, но ей нужен муж, который принимает решения».

Лукас замер.

Его собственные слова прозвучали иначе, когда он не мог спрятать их за улыбкой, дверью кабинета или моей готовностью всё простить.

«Она не откажется. Я пять лет приучал её спасать меня».

Он медленно опустил телефон.

— Я не это имел в виду.

— Именно это, — сказала я.

— Я был зол.

— Запись длилась двадцать минут.

— Ты правда уничтожишь мою карьеру?

— Нет. Я просто больше не буду её поддерживать.

Охрана проводила его к выходу. Он не сопротивлялся. У дверей Лукас обернулся.

— Ты пожалеешь.

Я почувствовала усталость, но уже не страх.

— Я уже пожалела. О том, что так долго не замечала очевидного.

В Бостон я приехала поздно вечером. Камелия ждала нас в архивной комнате, бледная, с папкой под мышкой. Она протянула мне документы.

— Я хотела рассказать вам раньше, — сказала она. — Но боялась, что он уничтожит мою карьеру.

— Ты спасла не только проект.

Она опустила глаза.

— На поезде я села на ваше место, потому что он сказал, что вы разрешили.

Я посмотрела на неё и впервые за день улыбнулась.

— Значит, ты тоже поверила ему.

— Да.

— Больше не верь словам без подтверждения.

На следующий день совет директоров подтвердил: все права на проект принадлежали мне. Переводы на фирму родственника Лукаса признали незаконными. Банк заморозил счета, а компания передала материалы следователям.

Я не присутствовала на его первом допросе.

Мне не нужно было видеть, как он теряет всё.

Достаточно было знать, что теперь он слышит тишину там, где раньше слышал мой голос, объясняющий, оправдывающий и спасающий.

Через три недели я вернулась в нашу квартиру, чтобы забрать последние вещи.

В спальне всё осталось почти так же. На комоде лежала фотография с помолвки. Лукас улыбался в объектив, а я смотрела на него так, будто уже получила ответ на самый важный вопрос.

Я взяла фотографию, перевернула и оставила на пустой полке.

В гардеробе не осталось его рубашек. Только один деревянный крючок качался от сквозняка.

Я сняла с двери маленькую металлическую табличку с нашими инициалами и выбросила её в мусор.

А потом открыла внутренний карман сумки.

Там лежало кольцо.

Я не продала его и не выбросила. Отнесла в мастерскую и попросила вынуть камень. Из металла мастер сделал тонкую застёжку для латунной бирки-компаса.

Теперь она держалась на чемодане крепче.

Через два месяца я переехала в Бостон. Сняла небольшую квартиру рядом с набережной и поставила рабочий стол у окна. По утрам я слышала паромы, по вечерам — трамваи и шаги людей на мокром тротуаре.

Проект получил новое финансирование. Я наняла Камелию в отдел внутреннего контроля, но предупредила её:

— Здесь не нужно заслуживать уважение, отдавая своё место другим.

Она улыбнулась.

— А если кто-то попросит?

— Сначала спроси, почему он не купил себе билет.

Мы засмеялись.

Это был первый смех, который не требовал от меня забыть о боли.

По воскресеньям ко мне приезжала младшая сестра Нина с семилетним сыном Мишей. Он рисовал на кухонном столе и однажды показал мне картинку: маленький поезд, большое окно и женщину с чемоданом.

— Это ты? — спросила я.

— Да. Ты уезжаешь туда, где тебя ждут.

Я долго смотрела на рисунок.

— А кто ждёт?

Миша пожал плечами.

— Ты сама.

В тот вечер выпал первый снег. Он лёг на перила тонким белым слоем, а латунный компас на моём чемодане поймал свет фонаря.

Я стала привыкать к новой жизни в мелочах: покупала хлеб в маленькой пекарне у дома, по средам ходила плавать, хранила документы в огнестойком шкафу и больше никогда не бронировала место рядом с человеком, который считал мою уступчивость любовью.

Однажды в декабре пришло сообщение от Лукаса.

«Я всё понял. Дай мне один шанс. Я могу объяснить, почему так поступил. Мы ведь столько лет вместе».

Я прочитала его дважды.

Потом ответила:

«Именно поэтому я знаю, что больше не хочу возвращаться».

Он написал сразу же:

«Ты не можешь выбросить пять лет».

Я посмотрела на снег за окном.

«Я их не выбрасываю. Я забираю из них себя».

После этого я удалила переписку.

Не заблокировала его из злости. Просто перестала ждать нового объяснения.

В январе я снова поехала поездом в Нью-Йорк на встречу с инвесторами. На этот раз пришла заранее. Поставила чемодан у окна и села на своё место.