ЧАСТЬ 4

…Ричард закончил фразу, и мой отец впервые за весь вечер не нашёл ответа.

В холле зазвонил мой телефон.

Номер клиники.

Я нажала на громкую связь.

— Миссис Картер? Это старшая медсестра. Мы нашли вашу бабушку.

— Где она?

— В служебной прачечной. Она заперлась внутри и вызвала охрану. С ней всё в порядке, только давление поднялось.

Я закрыла глаза.

Бабушка была жива.

Но в тот же момент снаружи раздались сирены.

Мама отшатнулась от стеклянной двери.

— Дэвид, что ты сделал?

— Замолчи.

— Ты сказал, что это будет только разговор.

Ричард посмотрел на него с холодным отвращением.

— Вы пытались вывезти женщину из клиники под чужим именем?

— Я хотел защитить мать.

— От кого? От собственной семьи?

В холл вошли двое полицейских. Один показал удостоверение, второй попросил всех оставаться на местах.

Отец мгновенно выпрямился.

— Это недоразумение. Я могу всё объяснить.

— Объясните после разговора с адвокатом, — ответил полицейский.

Отец повернулся к Ричарду.

— Вы мой адвокат.

— Уже нет.

Эти три слова ударили сильнее сирен.

— Что значит, уже нет?

— Я представляю интересы Маргарет. После сегодняшней попытки перевода и подделки доверенности я не могу защищать вас.

Мама медленно села на стул консьержа. Бумажный пакет с дорогим подарком упал на пол, и из него выкатился хрустальный подсвечник.

Он разбился.

Джейсон смотрел на осколки.

— Папа, ты сказал, что всё согласовано.

— Я сказал, что разберусь.

— Ты сказал, что бабушка сама разрешила взять деньги.

— Я не обязан отчитываться перед тобой.

Ричард достал диктофон.

— Вы уже отчитались. В записи.

Отец резко повернулся.

— Вы не имеете права использовать это.

— Маргарет сама установила диктофон в кабинете и передала мне копию. Запись законна. Более того, на ней слышны ваши голоса, имена счетов и конкретные инструкции.

Полицейский попросил его пройти с ним.

Отец попытался пройти к лестнице, но остановился передо мной.

— Эмили, скажи им, что я просто хотел помочь.

Я смотрела на его руку, сжатую в кулак.

Когда-то я бы сказала что угодно, лишь бы он не сердился.

Теперь я ответила спокойно:

— Я больше не буду спасать тебя от твоих решений.

Он побледнел.

Через час мы с Этаном сидели в комнате для посетителей клиники. За окном шёл мелкий дождь, а на подоконнике дрожал пластиковый стаканчик с водой.

Бабушку привезли на кресле.

Она выглядела меньше, чем раньше, но глаза у неё оставались ясными.

— Ты всё-таки открыла письмо, — сказала она.

— Открыла.

— И они были рядом?

— Все трое.

Она устало улыбнулась.

— Я надеялась, что ошибаюсь.

Я присела перед ней на корточки.

— Почему ты никогда не говорила мне правду?

— Потому что боялась потерять тебя. Твои родители убедили меня, что ты сама отдалишься, если узнаешь, как часто они брали деньги из фонда.

— Сколько?

— Достаточно, чтобы я поняла: они любят не тебя и не Джейсона. Они любят ощущение, что могут распоряжаться чужой жизнью.

Этан взял бабушку за руку.

— Вы спасли нас от них.

— Нет, — мягко ответила она. — Я просто наконец перестала спасать их от последствий.

Через два дня отец попытался позвонить мне из участка. Я не ответила. Мама прислала длинное письмо, где называла всё семейным недоразумением. Я прочитала его до конца и ничего не написала.

Джейсон пришёл сам.

Он стоял у двери пентхауса, держа в руках ту самую золотую коробку, которую мама принесла в первый вечер.

— Я не знал, что он собирался сделать, — сказал он.

— Но ты знал, что нужны деньги.

— Да.

— И подписал бумаги.

Он опустил голову.

— Я думал, что если откажусь, отец уничтожит меня. Он сказал, что у меня останется только долг.

Я долго смотрела на него. В его голосе не было прежней уверенности. Но жалость не означала, что я должна снова стать его страховкой.

— Я не стану платить за твой долг, Джейсон.

— Я и не пришёл просить.

Он поставил коробку на пол.

— Там часы бабушки. Она передала их тебе. Сказала, что я должен вернуть.

Я открыла коробку. Внутри лежали старые карманные часы с треснувшим стеклом. На крышке была выгравирована дата рождения бабушки.

— Почему ты отдаёшь их мне?

— Потому что впервые хочу оставить себе только то, что заработаю сам.

Он ушёл, не дожидаясь приглашения войти.

Через неделю в гостиной убрали все коробки.

Но одна комната оставалась пустой.

Мы с Этаном собирались сделать там кабинет. Я поставила у окна кресло для бабушки, когда она сможет приезжать, и повесила фотографию из клиники. На стене остался светлый прямоугольник — след от картины, которую родители подарили нам в тот вечер, когда узнали про пентхаус.

Я не стала вешать туда новую.

Пустое место напоминало мне, что не всё нужно заполнять.

Через три месяца состоялось первое заседание по делу о подделке доверенности и попытке незаконного перевода. Отец признал часть обвинений. Мама согласилась дать показания. Джейсон начал выплачивать собственные долги и устроился в мастерскую, где ремонтировали мебель.

Я не радовалась их проблемам.

Я просто перестала делать вид, что они не существуют.

Бабушка восстановилась. По субботам она приезжала к нам, медленно поднималась на лифте и приносила лимонное печенье в жестяной коробке. Этан научился заваривать ей чай ровно так, как она любила: две минуты, не больше.

Однажды в ноябре мы стояли у окна и смотрели на первый снег.

— Ты счастлива? — спросила бабушка.

Я посмотрела на город.

На столе лежали мои ключи, а рядом — медный брелок в форме маленького маяка. От долгого ношения он потемнел по краям, но выгравированные слова всё ещё читались.

— Я спокойна, — ответила я.

— Это иногда лучше.

В тот вечер пришло сообщение от отца.

«Я освободился. Давай встретимся. Я всё понял. Мы можем начать сначала».

Я показала экран Этану.

— Ответишь?

Я провела пальцем по медному маяку.

— Да.

Я написала: «Я не держу на тебя зла. Но возвращаться в прежнюю жизнь не буду. Береги себя».

Потом заблокировала номер.

Не из мести.

Из тишины.