ЧАСТЬ 4

Ричард схватился за край стола, будто мрамор мог удержать его от падения.

— Вера, прекратите этот спектакль.

— Это не спектакль.

— Мы можем договориться.

— Нет, — ответила она. — Вы потеряли право договариваться в тот момент, когда использовали подпись Елены и украли деньги из фонда собственного сына.

Ванесса смотрела на него, не моргая.

— Ты говорил, что всё принадлежит тебе.

— Ванесса, сейчас не время.

— Нет, самое время. Я хочу знать, за кого вышла замуж.

Ричард потянулся к ней, но она отступила. Её каблук зацепил край ковра, и бокал выпал из руки, разлетевшись у белой свадебной арки.

Телефон Ричарда зазвонил.

Он посмотрел на экран и побледнел ещё сильнее.

— Это мой адвокат.

— Ответьте, — сказала Вера.

— Я сам разберусь.

Он отошёл к колонне и нажал на кнопку ответа.

— Гарольд, они устроили ловушку. Мне нужно, чтобы ты приехал.

Я слышала только голос Ричарда, но по его лицу понимала, что ответ ему не понравился.

— Что значит «больше не представляю»? Ты мой адвокат двадцать лет!

Пауза.

— Я не знал, что запись существует.

Ещё пауза.

— Гарольд, если ты сейчас бросишь трубку, я уничтожу твою карьеру.

Он медленно опустил телефон.

Вокруг него стояли люди, которые час назад смеялись его шуткам. Теперь они отводили взгляд. Один из инвесторов ушёл к выходу, прикрывая лицо ладонью. Другая женщина сняла с пальца кольцо, подаренное Ричардом, и положила его на стол.

— Это не моё, — сказала она подруге. — Я не хочу, чтобы он потом говорил, будто я была частью этого.

Маргарет сидела неподвижно.

— Я знала, что ты лжёшь, — прошептала она сыну.

— Мама, замолчи.

— Я думала, ты просто спасал компанию.

— Я спасал всех вас.

— Нет, — сказала она. — Ты спасал себя.

Через десять минут в зал вошли два следователя. Они не кричали и не хватали Ричарда. Один из них вежливо попросил его пройти в отдельную комнату для разговора.

— Я никуда не пойду, — сказал Ричард.

— Тогда мы подождём здесь.

Это было хуже наручников.

Он взглянул на меня.

— Елена, скажи им, что ты ничего не хочешь. Мы можем всё исправить.

Я услышала в его голосе прежний приказ, тот самый, которым он когда-то заставлял меня сомневаться в себе.

— Ты уже всё исправил сам, — ответила я. — Просто не в ту сторону.

Следователь включил запись ещё раз в маленькой комнате за сценой. Ричард стоял у стены и слушал собственный голос.

«Она ничего не узнает. Ей важнее, чтобы мальчик был сыт».

Он сжал кулаки.

— Я не так сказал.

— Мы слышим ровно то, что вы сказали, — спокойно произнёс следователь.

— Это был разговор без контекста.

— Контекст — поддельная подпись и перевод денег.

Ричард посмотрел на экран, где застыл его собственный профиль. Впервые он услышал себя со стороны и не смог спрятаться за улыбкой.

Я вышла из комнаты вместе с Ноа.

В коридоре пахло воском и холодным камнем. Сын держал меня за руку, а второй рукой прижимал к себе коробку с маленьким выжженным маяком.

— Ты злишься на меня? — спросил он.

— За что?

— За то, что я всё знал.

Я присела перед ним.

— Я злюсь не на тебя. Я жалею, что тебе пришлось взрослеть раньше времени.

Он кивнул и достал из коробки серебряные часы.

— Дедушка сказал, что они остановились в тот день, когда папа объявил его мёртвым.

Я перевернула часы. На крышке были выгравированы две буквы: «Э. Х.» Стрелки показывали четыре часа семнадцать минут.

— Они всё ещё не идут, — сказал Ноа.

— Не всё обязано снова идти.

Через неделю мы приехали в дом Ричарда забрать вещи Ноа. Следователь разрешил нам войти вместе с представителем опеки.

Комната сына была почти пустой.

Ричард вывез оттуда всё, что напоминало о мальчике: книги, конструктор, рисунки, даже ночник в форме луны. На стене осталась только светлая прямоугольная полоса, где висела фотография Ноа в шесть лет.

Он снял с полки деревянный корабль, который собирал с Эдвардом.

— Дедушка хотел увидеть его готовым.

— Увидит.

Эдвард умер через три дня после свадьбы, тихо, в больнице. Он успел подписать все документы и оставил Ноа не только фонд, но и письма на каждый день рождения до восемнадцати лет.

В первом письме было написано: «Никогда не позволяй человеку, который причинил тебе боль, убедить тебя, что ты сам виноват».

Я прочитала его Ноа на кухне нашей маленькой квартиры.

За окном шёл первый снег.

Через два месяца мы переехали в Милуоки. Я устроилась бухгалтером в благотворительный фонд, где никто не знал Ричарда и не спрашивал, почему я одна воспитываю ребёнка. По утрам я варила кофе, Ноа собирал рюкзак, а перед школой мы проверяли корабль на подоконнике.

Он начал ходить к школьному психологу.

Я тоже.

По вечерам мы красили деревянные борта тонкими кистями. Ноа выбрал для корабля зелёный цвет, потому что сказал: «Так он будет похож на надежду, а не на чужую роскошь».

В марте пришло сообщение от Ричарда.

«Я изменился. Дай мне увидеть сына. Хотя бы один раз. Я могу всё объяснить».

Я долго смотрела на экран.

Потом написала: «Ноа сам решит, когда будет готов. Я не стану заставлять его встречаться с вами».

Ричард ответил сразу:

«Ты настраиваешь его против меня».

Я выключила телефон.

Ноа сидел за столом и рисовал. На листе был корабль, море и маленький маяк на берегу.

— Мама, — спросил он, — а можно дедушкины часы повесить над столом?

— Можно.

— Даже если они не работают?

— Особенно если не работают.

Мы повесили их над кухонным окном. Серебро потемнело, стрелки навсегда остались на четырёх часах семнадцати минутах, но каждое утро первый солнечный луч касался крышки с инициалами Эдварда.

Однажды Ноа закончил рисунок и прикрепил его к холодильнику. Внизу он написал печатными буквами: «Дом — это место, где тебя не заставляют заслуживать любовь».

Я прочитала эту фразу и долго не могла говорить.

Ричард потерял компанию, дом и право распоряжаться семейными счетами. Суд обязал его вернуть деньги, а за подделку документов он получил срок. Ванесса ушла ещё до первого заседания и дала показания. Маргарет продала украшения, чтобы оплатить лечение Эдварда, которого когда-то объявила умершим вместе с сыном.

Я не праздновала ни одного из этих событий.

Просто перестала спасать Ричарда от последствий его решений.

Через год Ноа спросил, можно ли ему самому завести часы.

— Попробуй, — сказала я.

Он осторожно открыл заднюю крышку, почистил механизм и заменил крошечную пружину. Мы сидели за кухонным столом, а за окном шёл снег.

Вдруг часы щёлкнули.

Стрелка дрогнула.

Потом пошла.

Ноа поднял глаза.

— Они снова работают.

Я улыбнулась и коснулась пальцем маленького выжженного маяка на деревянной коробке, которую мы хранили рядом с часами.

— Значит, время всё-таки не остановилось.