Я вернулась из сьерры в чужой одежде, а когда мать увидела застёжку на моей груди, её лицо побледнело

Когда я очнулась у края пропасти, первое, что услышала, был не голос спасателей, а собственный шёпот: «Не называйте меня этим именем». Я сидела на плоском камне у Чащи Энсино, босая, с потрескавшимися губами и руками, сложенными на коленях, будто кто-то велел мне ждать именно так.

Двое сборщиков грибов остановились в нескольких шагах. Я видела их лица, но не могла вспомнить, почему они смотрят на меня с таким ужасом.

— Мариана? — спросил один из них. — Ты Мариана Лухан?

Я прижала ладони к голове.

— Это имя осталось наверху.

На мне была бежевая холщовая рубаха до колен, мужские брюки и потёртые кожаные сандалии. На груди держалась необычная медная застёжка в форме маленького колокольчика. Она звенела при каждом вдохе, и этот звук вызывал во мне тошноту.

Я не помнила, где получила одежду. Не помнила, кто обрёк мои волосы. Не помнила семи ночей, которые моя семья провела в ожидании у старой сельской школы.

Помнила только запах мокрого известняка и женский голос в темноте:

— Если хочешь выйти, сначала забудь, кем была.

В больнице Сан-Херонимо меня осмотрели в полдень. Врач нашёл обезвоживание, ссадины на ступнях и потерю веса, но ни одного перелома. Медсестра долго рассматривала мои ногти.

— Их подстригли ножницами, — сказала она коллеге. — И волосы сбриты машинкой.

Моя мать вошла около трёх часов. Она плакала ещё до того, как увидела меня. Отец остановился у двери, крепко сжимая старую складную ножичку, которую сам дал мне перед поездкой.

— Доченька, — прошептала мать.

Я отступила к стене.

— Не подходите.

— Это я, мама.

— У меня нет матери. Матери привязывают имена к телу.

Отец побледнел, но всё-таки сделал шаг.

— Ты дома, Мариана. Слышишь? Дома.

— Домов больше нет.

Я отвернулась к окну. В стекле отражалась коротко остриженная незнакомка. Когда медная застёжка звякнула, память вспыхнула обрывком: узкий коридор, керосиновая лампа, деревянная дверь с тремя зарубками.

И ещё — пальцы женщины, застёгивающие рубаху на моей груди.

Следующие два дня врачи говорили о тяжёлой травме и провалах памяти. Я могла читать, писать, назвать дату, но не знала, кто такая Мариана. Если медсестра произносила моё имя, я опрокидывала поднос и закрывала уши.

Отец дежурил у палаты всю ночь. Мать сидела возле окна, не касаясь меня. На третий вечер она попросила разрешения осмотреть одежду, которую сняли с меня в приёмном покое.

Когда рубаха оказалась у неё в руках, застёжка тихо звякнула.

Мать замерла.

Она провела пальцем по меди, затем перевернула её и увидела на обратной стороне крошечную царапину в форме полумесяца.

— Где ты это взяла? — спросила она так тихо, что я едва расслышала.

— Она была на мне.

Мать посмотрела на отца.

— Томас… это невозможно.

— Что невозможно? — спросил он.

Но мать уже отступала от кровати. Лицо её стало белым.

— Эту застёжку я сама пришила к рубахе двадцать лет назад.

В палате стало тихо. Только медный колокольчик качался на ткани.

Отец резко повернулся к ней.

— К чьей рубахе?

Мать открыла рот, но ответить не успела. В дверь постучали, и на пороге появился начальник поисковой группы Сельсо Варгас, тот самый человек, который семь дней руководил поисками в горах.

Он посмотрел на застёжку, и его рука дрогнула.

— Нам нужно поговорить без врачей, — сказал он.

А потом достал из папки фотографию, которую держал лицом вниз, и медленно потянулся к ней…

ЧАСТЬ 2

…но я опередила его и схватила папку обеими руками. Бумага хрустнула под пальцами. Сельсо Варгас не сопротивлялся, только слишком быстро убрал взгляд.

На фотографии стояла молодая женщина возле каменной стены. У неё были длинные чёрные волосы, тонкое лицо и такая же бежевая рубаха. Медная застёжка в форме колокольчика блестела у горла.

Я посмотрела на мать.

Она издала короткий звук, будто ей выбили воздух из груди.

— Роса, — прошептала она.

— Кто такая Роса? — спросил отец.

Мать закрыла рот ладонью. Сельсо медленно сел на стул.

— Ваша старшая дочь, — сказал он.

Отец отшатнулся, и ножичка в его руке раскрылась с сухим щелчком.

Я смотрела на фотографию, а внутри меня поднималось что-то холодное. Имя «Роса» казалось знакомым не как имя родственницы, а как слово, которое много раз произносили в темноте.

— Она погибла? — спросила я.

Мать ответила не сразу.

— Она исчезла в тысяча девятьсот девяносто девятом году.

— Почему я никогда о ней не слышала?

Отец повернулся к жене.

— Ты сказала, что детям нельзя знать.

— Я сказала, что не вынесу ещё одного исчезновения.

Сельсо наклонился вперёд. От его одежды пахло дождём и дымом.

— Мы нашли Мариану рядом с тем местом, где двадцать лет назад исчезла Роса. Это не случайность.

— Вы знали о Розе? — спросила я.

— Я тогда был помощником лесничего.

— А теперь руководите поисками?

Он не ответил.

В девять вечера в больничную палату пришла следовательница Элена Моралес. Она положила на стол прозрачный пакет. Внутри лежала моя складная ножичка, вся в засохшей глине. На рукояти виднелась царапина, которой раньше не было.

— Её нашли в заброшенной угольной хижине, — сказала Элена. — В шести километрах от места, где обнаружили ваши вещи.

Я вздрогнула. Ножичка была отца, но в тот момент я впервые почувствовала, что она связана с моими провалами.

— Я была в хижине?

— Возможно. Там нашли следы нескольких людей.

Сельсо поднялся.

— Следователь, девочке нужен покой.

— Не называйте меня девочкой, — резко сказала я.

Он замер.

В ту же секунду медная застёжка звякнула. Перед глазами вспыхнула деревянная дверь с тремя зарубками. Я увидела себя на коленях. Напротив сидела пожилая женщина с выбритой головой. Она держала жестяную кружку и говорила:

— Роса вышла отсюда, но её имя осталось в книге.

Я схватилась за виски.

— В подвале есть книга.

Элена наклонилась ко мне.

— В каком подвале?

— Под камнями. Там пахнет воском. И кто-то записывал даты.

Сельсо побледнел.

Мать заметила это первой.

— Вы знаете, о чём она говорит?

— Она бредит после травмы.

— Тогда почему вы испугались? — спросила Элена.

Он резко направился к двери.

В ту ночь меня перевели в отдельную палату. Около двух часов я услышала скрежет за окном. На подоконнике лежал сложенный листок, хотя окно было заперто.

На нём было написано моей рукой:

«Не верь тому, кто нашёл тебя. Он оставил дверь открытой».

Я перечитала записку трижды. Потом заметила внизу ещё одну строку, написанную другим почерком:

«Если вспомнишь, где спрятана книга, исчезнет уже не одна Мариана».

И в этот момент в коридоре погас свет…

ЧАСТЬ 3

…а за дверью послышались три медленных удара. Не стук. Именно те три удара, которые я видела во сне.

Элена вытащила оружие, мать прижала руки к груди, а отец встал перед моей кроватью. Дверь открылась, и вошла медсестра с подносом. Но стоило ей увидеть записку, как она побледнела.

— Это почерк моей сестры, — сказала она.

— Какой сестры? — спросила я.

Медсестра назвалась Лусией. Она закрыла дверь и призналась, что двадцать лет назад её сестра Роса работала в горном убежище, которое Сельсо Варгас выдавал за приют для женщин, потерявшихся в сьерре.

— Они не были потерявшимися, — прошептала Лусия. — Их прятали. Мужчины из лесного управления вымогали деньги у семей, а тех, кто сопротивлялся, заставляли молчать.

Элена включила диктофон.

— Почему вы молчали столько лет?

— Потому что Сельсо сказал, что Роса умерла. А потом показал мне её рубаху.

Мать закрыла глаза.

— Я сама пришила эту застёжку, — сказала она. — Роса попросила сделать колокольчик. Она говорила, что звук поможет ей не забыть дорогу домой.

Я провела пальцем по медной фигурке. И вдруг всё вернулось.

Каменная лестница. Подземная комната. Пять узких коек. На стене — даты, выцарапанные остриём ножичка моего отца. Сельсо стоял у двери и говорил, что моя работа о старых тропах слишком близко подошла к правде.

— Ты нашла карту, — говорил он. — Теперь ты станешь одной из тех, кого никто не ищет.

Я вспомнила, как он отнял у меня телефон. Вспомнила женщину по имени Роса, которая жила в самой дальней комнате и говорила, что она моя тётя.

— Она жива? — спросил отец.

Я посмотрела на него.

— Была жива, когда я уходила.

Он опустился на стул, словно ноги перестали держать.

— Где она?

— Сельсо вывел меня ночью. Роса осталась у двери. Она кричала, чтобы я бежала к колоколу на старой башне.

Элена вскочила.

— Варгас сказал, что к убежищу никто не подходил.

— Он лжёт, — ответила я. — Он оставил меня у пропасти, чтобы я выглядела найденной случайно.

Лусия достала из кармана крошечный ключ.

— Роса передала его мне через мальчика из деревни. Я не знала, что он открывает.

На обратной стороне моей застёжки была та самая царапина-полумесяц. Элена приложила ключ к маленькому скрытому отверстию. Медная фигурка раскрылась, как коробочка. Внутри лежал свёрнутый кусочек тонкой бумаги.

На нём были имена, даты и номера банковских переводов. Последней строкой значилось: «Роса Лухан — не отпускать. Мариана Лухан — использовать после возвращения».

В палате никто не дышал.

— Он заранее планировал, что вы найдёте меня, — сказала я.

Элена сжала бумагу в пакете.

— Теперь у нас есть основание для обыска.

В этот момент зазвонил телефон следовательницы. Она выслушала собеседника и медленно подняла на меня глаза.

— В старом убежище нашли кровь и след свежих шин. Но Роса исчезла.

Мать схватила меня за руку.

— Значит, она всё ещё там?

Элена покачала головой.

— Нет. Кто-то вывез её сегодня утром.

Я услышала в памяти голос Сельсо: «Исчезнет уже не одна Мариана».

И поняла, что он забрал Росу не для того, чтобы скрыться от полиции. Он повёз её туда, где исчезали все свидетели…