ЧАСТЬ 4

Я приехала в офис кредитора через двадцать минут после звонка Норы.

Было почти десять вечера.

В холле горел только аварийный свет, а охранник нервно перебирал связку ключей.

— Мисс Клэр, вас ждут наверху.

— Кто именно?

— Представитель банка и следователь финансового отдела.

Я поднялась на девятнадцатый этаж. В переговорной пахло мокрыми пальто и крепким кофе. На столе стоял включённый диктофон, рядом лежала папка с жёлтой наклейкой.

Нора протянула мне несколько страниц.

— Это реестр владения участком на набережной.

Я пробежала глазами строки.

Моё имя действительно стояло среди владельцев.

— Я никогда не подписывала этот документ.

— Поэтому его и проверяют, — сказал следователь Алексей Воронцов. — Здесь использована электронная подпись, оформленная на вас за неделю до свадьбы.

— У меня не было такой подписи.

— Мы знаем. Но кто-то получил доступ к вашим паспортным данным и старому заявлению на открытие счёта.

У меня похолодели пальцы.

— Дэниэл.

Нора включила второй файл.

В записи Дэниэл говорил отцу:

— Если участок оформят на Клэр, кредиторы не смогут связать его с нами.

Гарольд ответил:

— После свадьбы она будет молчать. А если нет, мы объявим, что она украла актив.

Я услышала собственное дыхание.

Это была не просто семейная жестокость. Они собирались сделать меня подставным владельцем, спрятать на мне имущество и оставить с долгами, когда схема рухнет.

На следующий день, в девять утра, Гарольд позвонил мне четырнадцать раз.

Я не отвечала.

В десять Виктор Кейн прислал письмо: «Я официально прекращаю представлять Гарольда и Дэниэла Мерсеров. Все материалы переданы следствию».

В одиннадцать кредиторы заморозили счета компании.

В полдень полиция приехала в пентхаус.

Я была там вместе с Эвелин, когда Гарольд распахнул дверь кабинета.

— Ты разрушила мою компанию! — закричал он.

— Нет. Я показала, как вы её разрушали.

— Ты никто без моего сына.

Эвелин встала рядом со мной.

— А я кто, Гарольд?

Он впервые не нашёл ответа.

Следователь предъявил постановление на обыск.

Дэниэл стоял у окна с забинтованной рукой. Его лицо было серым.

— Клэр, дай мне поговорить с тобой наедине.

— Нет.

— Я любил тебя.

— Человек, который любит, не оформляет на другого поддельные долги.

— Я хотел спасти бизнес.

— Ты спасал себя.

Он отвернулся.

В кабинете нашли папки с переводами, накопитель с резервными записями и распечатки поддельных доверенностей. На одной из них стояла подпись Эвелин. На другой — моя.

Гарольда и Дэниэла задержали для допроса. Их не увезли сразу в наручниках: следствие ещё собирало материалы, а адвокаты пытались добиться временной свободы. Но контроль, которым Гарольд держал всех тридцать два года, исчез за один вечер.

На следующий день Дэниэл потребовал прослушать запись.

Он сидел в комнате для допросов, перед ним стоял пластиковый стакан воды. Следователь включил файл.

«Я сделаю».

Дэниэл вздрогнул.

«После свадьбы она будет молчать».

Он закрыл глаза.

— Я не помню, что говорил это.

— Но это ваш голос, — ответил следователь.

— Я был под давлением.

— Вас кто-то заставлял подделывать подписи?

Дэниэл поднял голову.

За стеклом я видела его отражение.

Он впервые слышал себя не как сына, который оправдывается перед отцом, а как человека, отвечающего за собственные слова.

— Я думал, что если соглашусь один раз, потом всё исправлю, — сказал он.

— Почему не исправили?

Дэниэл долго смотрел на свои перебинтованные пальцы.

— Потому что отец каждый раз говорил, что ещё слишком поздно.

Я не почувствовала торжества.

Только усталость.

Через три дня Эвелин вернулась в пентхаус за вещами. Она открыла шкаф, достала фотографии, украшения и старую коробку с письмами. Потом остановилась возле комнаты, где годами спала одна.

На прикроватной тумбочке лежала пустая рамка.

Фотографии Гарольда там больше не было.

— Я думала, если уберу её, дом начнёт кричать, — сказала Эвелин.

— А он кричит?

— Нет. Он наконец молчит.

Я помогла ей вынести коробки.

В гостиной на полу остался только один предмет — медная заколка-ласточка. Она выпала из кармана моего пальто и закатилась под диван.

Я нашла её, протёрла рукавом и положила в ладонь Эвелин.

— Это твоё.

— Нет, Клэр. Это было твоё ещё до того, как ты вошла сюда.

Я забрала заколку.

Через семь недель Эвелин переехала в небольшой дом у озера. Судебный процесс ещё продолжался, кредиторы оспаривали сделки, а следователи допрашивали бывших сотрудников компании. Она сама подала заявление о признании всех подписей поддельными и впервые открыла счёт только на своё имя.

Я переехала в другой город.

Сняла квартиру над книжным магазином.

По утрам я пила кофе у окна, а днём снова работала. Теперь я проверяла не только документы, но и людей, которые слишком уверенно говорили, что им нечего скрывать.

Эвелин приезжала по субботам.

Однажды она принесла рисунок своей внучки — маленькую жёлтую птицу над домом.

— Это ласточка, — сказала девочка по телефону. — Она улетает туда, где никто не кричит.

Я прикрепила рисунок к холодильнику.

— Умная птица, — ответила я.

— Она вернётся?

— Только если сама захочет.

В начале зимы выпал первый снег. Мы с Эвелин шли по набережной, и она впервые не оглядывалась через плечо.

— Иногда мне кажется, что я должна была уйти раньше, — сказала она.

— Вы ушли тогда, когда смогли.

— А ты?

Я посмотрела на свет в окнах домов.

— Я тоже.

Через четыре месяца Дэниэл написал мне письмо. Не электронное сообщение, а настоящее — на плотной кремовой бумаге. Он просил встретиться, говорил, что проходит лечение, что осознал свои ошибки и хочет вернуть хотя бы разговор.

Я прочитала письмо один раз.

Потом положила его в ящик стола.

На следующий день он позвонил.

— Клэр, пожалуйста, — сказал он. — Я больше не тот человек.

— Возможно.

— Ты могла бы приехать.

— Не могу.

— Ты даже не хочешь услышать меня?

— Я слишком долго слышала тебя. Теперь хочу услышать себя.

Он молчал.

— Я люблю тебя, — сказал он.

Я закрыла глаза.