ЧАСТЬ 4 — Меня застали спящей на полу с пятью младенцами, а когда хозяин особняка увидел мои руки, он перестал улыбаться

ЧАСТЬ 4

Внутри была одна из моих девочек.

Я бросилась к двери первой.

— Какая? — крикнул Хадсон.

— Не знаю!

Мы выбежали во двор. Мокрый снег бил в лицо, туфли скользили по каменным ступеням. Охранник уже закрывал ворота, но чёрный автомобиль резко свернул и врезался в металлическое ограждение.

Переноска на заднем сиденье качнулась.

Я услышала плач.

Не громкий. Слабый.

— Это Лилия! — закричала я.

Хадсон рванул дверцу машины. За рулём сидел помощник Маркуса, молодой мужчина по имени Грант. Он поднял руки.

— Я не трогал ребёнка!

— Кто приказал? — спросил Хадсон.

— Мне сказали вывезти её до приезда полиции.

— Кто сказал?

Грант перевёл взгляд на Маркуса, которого охрана вывела во двор.

— Он.

Маркус заорал:

— Девочка была нужна для медицинского перевода! Я хотел спасти её!

— Вы украли моего ребёнка, — сказал Хадсон.

Это были первые слова, которые он произнёс не как владелец компании.

Он говорил как отец.

Я открыла переноску и прижала Лилию к груди. От неё пахло молоком и больничным порошком. Её пальцы сразу сжали мой медный жетон.

— Она дышит, — сказала я. — Но срочно нужна врачебная помощь.

Доктор Прайс забрал малышку в машину скорой помощи. Хадсон поехал с ним. Перед тем как захлопнулась дверь, он посмотрел на меня.

— Я не оставлю тебя здесь.

— Раньше вы оставляли.

Он опустил глаза.

— Я знаю.

В ту ночь арестовали Маркуса, Эвелин и Гранта. Полиция изъяла документы, записи камер и лекарства. Банковская проверка показала, что Маркус несколько лет переводил деньги из семейных фондов на подставные счета.

Но самое страшное обнаружилось позже.

Вскрытие подтвердило: Делайла умерла не от послеродового осложнения. В её организме нашли смесь препаратов, которую закупала Эвелин.

Хадсон слушал заключение в кабинете, где раньше подписывал сделки. На стене висела фотография Делайлы с беременным животом.

Следователь включил запись ещё раз.

— «Если она не подпишет, завтра утром её уже никто не услышит», — сказала Эвелин из динамика.

Хадсон сидел неподвижно.

Потом прозвучал его собственный голос из старой записи, сделанной Маркусом:

— Я не хочу обсуждать семейные проблемы. Делайте что считаете нужным.

Он поднял голову.

— Это я сказал?

— Да, — ответила я.

— Я слышал, как она просила меня проверить лекарства.

— Вы сказали, что у вас совещание.

Он закрыл лицо ладонями.

Впервые Хадсон понял, что предательство началось не в тот день, когда Маркус подменил флакон. Оно началось в тот день, когда Хадсон решил, что деньги могут заменить присутствие.

Через две недели девочек выписали.

Детская комната снова была тихой, но теперь это была другая тишина. На пяти кроватках появились маленькие деревянные таблички с именами. На стене Хадсон повесил фотографию Делайлы, которую годами прятал в сейфе.

В моей комнате стояла пустая кроватка Томаса.

Я не держала её там раньше. В доме не было места для моего прошлого. Но Хадсон нашёл снимок моего сына среди бумаг, которые я оставила в служебном шкафу, и заказал небольшую деревянную рамку.

— Я не должен был трогать ваши вещи, — сказал он.

— Нет, не должны.

— Но я хотел, чтобы он тоже был здесь.

Я долго смотрела на фотографию.

Томас спал на снимке, сжав кулак возле щеки. Ему было девять дней.

— Он не был частью вашей семьи, — сказала я.

— Теперь он часть истории, которую я обязан помнить.

Я не ответила. Но впервые мне не захотелось уйти.

Через месяц Хадсон предложил мне должность управляющей детским фондом. Я отказалась.

— Я не хочу больше работать на вас.

Он кивнул.

— Тогда создадим фонд вместе. Вы будете руководить им независимо от меня.

— А если я скажу нет?

— Я приму это.

Я посмотрела на него.

— Вы действительно научились принимать чужое «нет»?

— Пока учусь.

Я согласилась не из-за денег. Просто знала, сколько матерей не умеют распознать опасность, пока не становится поздно.

Через три месяца мы переехали из Фоксбридж-Мэнора в небольшой дом у реки. Хадсон сохранил особняк, но больше не жил там один. Он сам вставал ночью, грел бутылочки и путал имена дочерей.

— Это Рут, — говорила я.

— Я знаю.

— Вы держите Лилию.

— Я знаю.

— Тогда почему называете её Эммой?

— Я проверял, слушаете ли вы.

Я впервые засмеялась рядом с ним.

Девочки росли. Эмма научилась ползать первой. Рут обожала стучать деревянной ложкой по столу. Лилия каждый раз тянулась к медному жетону на моей шее.

Однажды зимой, когда выпал первый снег, Хадсон сел на пол рядом со мной и разложил перед дочерьми цветные карандаши.

— Папа, нарисуй дом, — попросила Эмма.

— Я не умею.

— Ты умеешь строить дома.

— Это другое.

— Нет. Просто рисуй.

Он нарисовал кривую коробку с пятью окнами. Я добавила шестое — маленькое, в стороне.

— Для кого это? — спросил он.

— Для тех, кто однажды решит войти.

В тот же вечер на мой телефон пришло сообщение с неизвестного номера.

«Наоми, я вышел под залог. Мы можем всё исправить. Ты всегда была разумной. Дай мне один шанс».

Я знала, что это Маркус. Его дело ещё не закончилось, но он уже пытался вернуть контроль.

Хадсон увидел сообщение.

— Хочешь, я отвечу?

— Нет.

Я набрала сама:

«Я больше не спасаю людей от последствий их выбора».

Потом удалила номер.

Хадсон ничего не сказал. Он просто накрыл мою ладонь своей.

На следующий день мы приехали в старый особняк забрать последние вещи. В гостиной всё ещё висела хрустальная люстра. Под ней я когда-то лежала на полу, измученная, с пятью спящими детьми на груди.

Я сняла с шеи медный жетон и положила его в деревянную коробку рядом с фотографией Томаса.

Цифра пять блеснула в зимнем свете.

В этот раз я не услышала плача.

Я услышала смех.

И впервые поняла: я больше никого не держу на руках из страха потерять.

Я держу их, потому что сама выбрала остаться.