ЧАСТЬ 4

— Доченька, я всё подписал. Но, кажется, Андрей приезжал ко мне не просто так…

Я прижала телефон к уху.

В гостиной пахло дешёвым спиртом, мокрой штукатуркой и курицей, которую Бим так и не выпускал из зубов. За окном шумел дождь.

— Папа, что именно ты подписал?

На том конце повисло тяжёлое дыхание.

— Он приехал три недели назад. Сказал, что ты хочешь продать дом и перевезти меня к себе. Привёз бумаги. Я плохо видел, Наташенька. Подписал, где показал.

У меня похолодели ладони.

— Ты отдавал ему паспорт?

— Нет. Только копию. Он ещё спрашивал про мамины документы и про землю за домом.

Андрей рванулся к телефону.

— Дай сюда!

Я отступила.

— Ты ездил к моему отцу?

— Один раз. И ничего незаконного не делал.

— Тогда почему он решил, что я собираюсь продать дом?

— Он старый и всё путает.

Вера Сергеевна резко подняла голову.

— Николай Петрович не путает. Я разговаривала с ним вчера. Он передал мне копии документов.

Галина вцепилась в край стола.

— Каких документов?

— Заявление о попытке оформить доверенность на распоряжение земельным участком и расписку о получении денег, которых он не получал.

Андрей побледнел.

— Это подделка.

— Возможно, — спокойно ответила нотариус. — Именно поэтому материалы уже переданы следователю.

Он достал телефон.

— Я звоню адвокату.

— Звони, — сказала я.

Адвокат ответил почти сразу. Андрей включил громкую связь.

— Максим, они хотят выставить меня мошенником.

— Кто «они»?

— Наташа, нотариус, моя мать… Все сговорились.

— Андрей, замолчи и не подписывай ничего, — жёстко произнёс адвокат. — Я видел копии заявления. Если подтвердится запись разговора и поддельная расписка, я не смогу тебя защищать. Между нами всё закончено.

Андрей медленно опустил телефон.

На экране ноутбука Вера Сергеевна включила другую запись. Теперь мы слышали голос Андрея без музыки и без оправданий.

— Пусть подпишет доверенность. Если не захочет, мать доведёт её до истерики. Она всегда сдаётся, когда думает, что всех подводит.

Я смотрела на его лицо.

Он слышал себя впервые.

Не в собственной голове. Не в удобной версии, где он был мужем, который «просто устал». Со стороны его голос звучал сухо, расчётливо и чужо.

Галина прошептала:

— Ты говорил, что не тронешь землю.

— Замолчи.

— Ты сказал, что нам нужны только деньги на долги.

— Замолчи!

Но никто уже не мог замолчать то, что было записано.

В семь вечера приехал следователь. Он осмотрел документы, сфотографировал осколки бутылки и забрал накопитель. Бим зарычал, когда Андрей попытался пройти в кабинет.

— Там мои вещи, — сказал Андрей.

— Теперь это помещение опечатано, — ответил следователь.

Андрей позвонил мне ночью шестнадцать раз.

Я не ответила.

Утром Галина стояла у ворот с двумя чемоданами. Её браслет с лилией зацепился за молнию сумки, и она долго не могла освободить руку.

— Наташа, ты разрушила семью, — сказала она.

— Нет. Я перестала держать её на себе.

Она хотела ответить, но промолчала.

Через час я поехала к отцу. Он сидел на кухне в шерстяном жилете, а рядом остывала кастрюля фасоли.

— Я должен был рассказать раньше, — сказал он.

— Ты не виноват.

— Я поверил ему.

— А я три года верила не тому человеку.

Отец положил ладонь поверх моей.

— Ты всё равно моя девочка.

Я впервые за весь день заплакала.

Через две недели суд временно запретил Андрею приближаться к дому и счетам отца. Следствие подтвердило подделку расписки. Галина отказалась от своих претензий и переехала к сестре. Андрей пытался утверждать, что запись смонтирована, но экспертиза доказала обратное.

Я не присутствовала на каждом заседании.

Мне больше не нужно было видеть, как он теряет контроль.

Достаточно было знать, что контроль никогда не принадлежал ему.

В доме я сменила замок, переклеила обои в гостиной и выбросила ковёр, пропитанный спиртом. В кладовой осталась только кувалда с чёрной рукояткой. Я не могла сразу её убрать.

Она напоминала не о ярости.

О том, что в один день я наконец выбрала себя.

Через четыре месяца я устроилась бухгалтером в небольшую мастерскую неподалёку от отцовского села. По утрам ездила на автобусе, покупала ему лекарства и оставляла на подоконнике свежий хлеб.

В доме стало тихо.

Слишком тихо в первые недели.

Потом тишина перестала пугать.

Однажды в ноябре выпал первый снег. Отец сидел у окна и смотрел, как Бим оставляет следы на белом дворе.

— Ты счастлива? — спросил он.

Я подумала.

Не о деньгах. Не о доме. Не об Андрее.

— Я спокойна, — ответила я. — Оказывается, это гораздо больше.

В тот же вечер пришло сообщение от Андрея.

«Я всё понял. Дай мне один шанс. Я могу вернуть деньги. Мама больше не будет вмешиваться. Давай встретимся в доме».

Я перечитала его дважды и ответила:

«Дом открыт для тех, кто приходит с уважением. Тебе я больше не открою».