ЧАСТЬ 4

— Тогда вам лучше узнать, чья подпись стоит под заявлением. Потому что копия уже отправлена в полицию…

Маргарита не сразу поняла смысл этих слов.

Она стояла посреди зала, прижимая к груди фотографию Аркадия Громова. На её лице больше не было ни высокомерия, ни привычного раздражения. Только страх.

Телефон в её сумочке зазвонил.

Потом ещё один.

Она достала его, взглянула на экран и резко сбросила вызов.

— Кто звонил? — спросил Олег.

— Не твоё дело.

— Мама, что происходит?

— Я сказала, не твоё дело!

Второй телефон зазвонил у Валерия. Он отошёл к колонне, но в тишине его голос услышали все.

— Я ничего не подписывал… Нет, вы ошиблись… Я не знал, что доверенность ещё действует…

Он замолчал и прикрыл микрофон ладонью.

Маргарита смотрела на него так, будто впервые увидела.

— Ты сказал, что всё уладил, — прошептала она.

— Я сказал, что попробую.

— Ты обещал убрать бумаги.

— Я не мог их убрать. Ты сама отправила запрос.

Нотариус положил папку на край стола.

— Уважаемые, сейчас здесь присутствуют несовершеннолетние? — спросил он.

— Нет, — ответил Олег.

— Тогда я рекомендую всем сохранять спокойствие. Материалы переданы не из-за фамилии. Каждый человек имеет право на любую фамилию. Вопрос в другом — в попытке незаконно получить архивную запись и использовать её для давления на родственников.

Маргарита резко повернулась ко мне.

— Ты специально вызвала нотариуса?

— Да.

— Ты готовилась унизить меня на свадьбе?

— Я готовилась защитить семью, если вы снова перейдёте черту.

— Ты не понимаешь, с кем связалась.

— Теперь понимаю лучше, чем раньше.

К нам подошёл мужчина в тёмном костюме. Я видела его всего несколько раз — это был адвокат Маргариты, которого она пригласила на праздник как «старого друга семьи». Он наклонился к ней и тихо сказал:

— Нам нужно уйти.

— Вы будете меня защищать?

— Если речь только о семейном споре — да. Если вы действительно подписали заявление по чужой доверенности и пытались получить закрытые материалы, мне сначала нужно изучить документы.

— Я вам плачу!

— Именно поэтому я не хочу, чтобы вы сейчас говорили ещё что-нибудь.

Она замолчала.

Через десять минут в ресторан вошли двое сотрудников полиции. Музыка окончательно стихла. Один из них вежливо попросил Маргариту пройти для беседы, второй попросил Валерия остаться на месте.

— Это арест? — крикнула Маргарита.

— Нет, — спокойно ответил сотрудник. — Пока это приглашение дать объяснения.

Но она уже не слышала слова «пока».

В маленькой комнате для переговоров, куда меня попросили пройти вместе с нотариусом, на столе лежал включённый диктофон. Сотрудник нажал кнопку.

Из динамика раздался голос Маргариты, записанный утром в кабинете организатора:

— Посадите её родню у кухни. Пусть знают своё место. Если Елена начнёт возмущаться, скажите, что список утверждён семьёй Оболенских. А если понадобится, я найду способ сделать так, чтобы её сын потерял контракт.

Я услышала собственное молчание в записи? Нет. Меня там не было. Только её голос, сухой и уверенный.

Маргарита сидела напротив. На столе между нами лежала её визитка, согнутая пополам.

— Вы записывали меня без разрешения, — сказала она.

— Камера и звук установлены организаторами в комнате для переговоров, — ответил сотрудник. — Вы подписали согласие на видеонаблюдение при входе.

Она слушала себя и постепенно серела.

— Я сказала это в раздражении.

— Вы трижды повторили распоряжение, — заметил нотариус.

— Я не угрожала.

— Вы угрожали контракту моего сына, — сказала я.

Маргарита подняла глаза.

— Он всё равно бы его потерял без меня.

И тут же замолчала.

Она сама поняла, что сказала.

Сотрудник остановил запись.

— Спасибо. Этого достаточно.

Я вышла в зал. Никита стоял у окна, а Соня держала в руках маленькую бархатную коробку с подарком.

— Можно открыть? — спросила она.

— Конечно.

Она достала фарфоровую ложку с рябиновыми ветками, провела пальцем по тонкой трещине на ручке и улыбнулась.

— Она красивая.

— Ей больше ста лет.

— Значит, она пережила много семейных историй.

— И не одну ложь.

Никита обнял меня. Его белая рубашка пахла воском от свечей и немного дымом от праздничных фонтанов.

— Я думал, ты всегда будешь молчать, — сказал он.

— Я тоже так думала.

— А теперь?

— Теперь я буду говорить раньше.

Маргариту увезли не в наручниках. Её отпустили после объяснений, но дело о подложной доверенности и попытке доступа к архивным данным продолжили расследовать. Валерий признался, что помогал ей искать посредника, и его показания стали частью материалов.

На следующий день Маргарита обзвонила всех родственников.

Она говорила, что её неправильно поняли.

Потом утверждала, что я устроила травлю.

Потом предлагала Олегу деньги, чтобы он забрал заявление о давлении на него.

Олег отказался.

— Мама, я больше не буду спасать тебя от твоих слов.

Это был первый раз, когда он положил трубку первым.

Через неделю полиция показала Маргарите видеозапись целиком. Она сидела в кабинете, скрестив руки на груди, и слушала собственный голос.

— Пусть сидят у кухни.

— Они должны знать своё место.

— Я найду способ сделать так, чтобы Олег потерял контракт.

Слова возвращались к ней один за другим.

Она пыталась перебивать запись.

— Я не это имела в виду.

Но запись не спорила.

Она просто продолжалась.

Когда прозвучала последняя фраза, Маргарита отвернулась к стене. На стене висел календарь с фотографией зимнего леса. На белом снегу не было ни одного следа.

— Вы довольны? — спросила она.

Я сидела рядом как свидетель.

— Нет.

— Тогда чего вы добивались?

— Чтобы вы перестали распоряжаться чужим достоинством.

— И теперь вы счастливы?

— Я теперь спокойна.

Она усмехнулась, но улыбка не получилась.

Через два месяца Олег разорвал с ней деловые отношения. Его контракт не исчез. Заказчик, узнав о давлении, наоборот, предложил ему возглавить новый проект в другом городе.

Мы переехали в Ярославль в конце октября.

Наш новый дом стоял рядом с набережной. По утрам я ходила за хлебом мимо старого трамвайного кольца, а вечером раскладывала на кухне счета, рецепты и школьные рисунки Сони, которая часто приезжала к нам на выходные.

Никита сначала злился на всех. Потом начал говорить с матерью. Не простил сразу, но перестал оправдывать её.

Олег тоже изменился. Он стал звонить не тогда, когда случалась беда, а просто так.

— Ты поела? — спрашивал он.

— Поела.

— А супница цела?

— Цела. Ложка тоже.

Фарфоровая ложка лежала на полке над столом. Трещина на ручке никуда не исчезла, но теперь я больше не пыталась её скрыть.

Первый снег выпал в ноябре.

Соня нарисовала нашу семью на большом листе. Все стояли возле дома, даже Катя, даже Валерий, которого она изобразила очень маленьким.

Маргариту Соня не нарисовала.

— Ты забыла бабушку, — заметила я.

— Нет, — ответила она. — Я просто не знаю, где она теперь будет стоять.

Я не стала подсказывать.

В декабре пришло письмо. Не из полиции и не от адвоката. От Маргариты.

Она писала, что поняла свои ошибки, что всё можно начать сначала, что она готова встретиться без свидетелей и камер. В конце стояла фраза: «Ты ведь всегда была разумнее остальных».

Я перечитала письмо дважды.

Олег сидел напротив и молчал.

— Ответишь? — спросил он.

— Да.

Я написала всего несколько строк.

«Я больше не хочу быть разумнее за всех. Если вы хотите общаться с детьми, начните с правды и извинений. Без условий и угроз. До этого момента я прошу нас не беспокоить».

Маргарита позвонила через час.

— Ты не можешь ставить мне условия.

— Могу.

— Я твоя сватья.

— А я мать Олега и бабушка Никиты. Но это не даёт нам права унижать друг друга.

— Ты пожалеешь.

Я посмотрела на ложку с рябиновыми ветками.

— Возможно. Но возвращаться к прежней жизни я не буду.

— Ты всегда была неблагодарной.

— А вы всегда называли молчание благодарностью.

Я положила трубку.

На кухне было тепло. За окном падал снег, и каждый звук становился мягче: шаги во дворе, движение машин, далёкий звон трамвая.